Это было не так и больно, но этот первый полученный им палочный удар был оскорбителен больше всего от сознания, что не подлежит оплате ответным ударом, от сознания необходимости рабски подчиняться…
Когда пришлось снова двинуться, Михаил пошатнулся почти с первых шагов.
«Всё… Конец! Последний мой час!» — мелькнуло в уме. Слабость его была так велика, что он не испытал даже страха, хотя со всею логичностью понимал, что будет дальше вот он пошатнется еще раз, потом качнется сильнее, может быть, через один или через два километра, потом поскользнется на мокрой глине, выронит свою палку и упадет лицом в грязь. Может быть, тогда ему станет страшно, и он поползет, как издыхающее животное, на четвереньках, пытаясь встать на ноги, а может быть, будет сидеть или лежать в грязи, наслаждаясь блаженным состоянием покоя, тем, что ему нет нужды подняться, через силу брести, что его никто никуда не гонит и не сможет погнать… А люди будут идти мимо него, обходя его стороною, понимая, что он доживает свои минуты, сочувствуя ему, но сами не в силах помочь, а потом, когда пройдут последние, шатающиеся и отсталые товарищи по несчастью, он услышит удары близких выстрелов из автомата, — они будут ближе, ближе, и он отлично поймет их значение. Вот раздадутся совсем рядом две или три короткие автоматные очереди, а следующая будет его… Может быть, он увидит этого, с деревянной «арийской» рожей, с оловянными глазами, рыжего девятнадцатилетнего палача, а может быть, даже не оглянется и с ударом свинца в голову не успеет даже почувствовать этой последней секунды…
Да, вот оно и пришло! Он пошатнулся еще раз и едва устоял на ногах.
— Эй, товарищ! — услышал Варакин окающий оклик, но не подумал, что это слово обращено к нему. — Землячок! Иди-ка ляжь на повозку… Мы на ночлеге нынче зарыли разом троих… не выжили, горюны!
Крепкая рука подхватила Варакина под руку, и тут только он понял, что эти спасительные слова о повозке касаются прямо его.
— Давай я тебя подсажу! Идти ведь уж больше не можешь…
Варакин даже не оглянулся на своего спасителя, который вывел его из колонны и подвел на обочину, к готовому в путь санитарному обозу. Он молча подчинился.
— Погоди, подсажу, — продолжал тот же голос. — Да ты, голубь, ранен? Законное место твое на повозке! Садись.
Варакин сел на задок повозки, боком повалился на мокрую солому и тотчас бессильно закрыл глаза. Он только чувствовал справа и слева тепло человеческих тел, под собою — подстилку. И мерная тряска езды повергла его в забытье…
На дневной стоянке тот же санитар его растолкал.
— Землячок, проснись-ка! Похлебай-ка затирочки, силы прибудет! — услышал Варакин тот же окающий ласковый говор.
Санитар помог Михаилу приподняться и сесть, сунул ему в руки ложку и котелок.