Он приподнял колбу и вопросительно посмотрел на Патрика. Тот кивнул. Ёста вернулся на свое место, неторопливо устроился и спросил:
— И что, действительно никто ничего не подозревал и никто ничего не знал и даже ни о чем не догадывался?
В глазах Лаине появилось очень недоброе выражение.
— Да нет, Йоханнес зачем-то рассказал Сольвейг про Якоба — в минуту слабости или сознательно, я не знаю. Пока Йоханнес был жив, Сольвейг сидела тихо и помалкивала в тряпочку. А после его смерти она повадилась клянчить у меня деньги, а потом обнаглела и просто требовала, чтобы я ей постоянно платила.
— То есть она вымогала у тебя деньги? — сказал Ёста.
— Да, я этой паскуде платила двадцать четыре года.
— А как ты так умудрялась, что Габриэль ничего не замечал? Как я понимаю, суммы, наверное, были нешуточные.
Лаине опять кивнула.
— Да, нелегко приходилось. Но хотя Габриэль очень аккуратен и у него все подсчитано до копеечки, он всегда относился ко мне по-доброму, и я легко получала деньги на еду, одежду, расходы по дому; на шпильки, что называется, он тоже не жмотился. Чтобы заплатить Сольвейг, мне приходилось экономить каждую копеечку, и я отдавала этой свинье почти все деньги, которые получала от Габриэля.
Лаине проговорила это с горечью, но и Патрик, и Ёста поняли, что она хотела сказать что-то намного более жесткое.
— Но сейчас я думаю, что у меня нет выбора, я должна все рассказать Габриэлю. Может быть, оно и к лучшему: так я, по крайней мере, решу проблему с Сольвейг. Представляете себе ее рожу, когда это произойдет.
Она улыбнулась, но тут же вновь посерьезнела и посмотрела Патрику в глаза.
— И самое лучшее во всем этом — если здесь может быть что-то хорошее, скажу вам совершенно искренне, — то, что меня, наверное, не очень пугает реакция Габриэля. Важнее избавиться от того, что преследовало меня двадцать четыре года. Для меня имеют значение только Якоб и Линда, и никто и ничто не важно для меня даже после того, как Якоб оказался полностью оправдан. — Она секунду помолчала. — Насколько я понимаю, дело обстоит именно так? Он невиновен? — спросила Лаине и посмотрела на них обоих.
— Да, фактически получается, что так.
— Ну а тогда зачем вы его продолжаете держать? Я могу пойти к сыну и забрать его с собой?
— Конечно можешь, — сказал Патрик спокойно. — Но мы бы хотели попросить тебя об одной вещи, вернее, услуге. Якоб что-то знает, но молчит, и ради его собственного блага очень важно, чтобы он поговорил с нами и все рассказал.
