Вечерами ты забываешься в воспоминаниях — как Мелвилла в "Моби Дик", когда мир вокруг исчезает, оставляя только таинственную гладь морских волн и мечты о бездонной глубине. Здесь каждое слово дрожит от прикосновения к неизведанному.
Зиганшин говорил столь очевидную глупость, что даже возразить нечего. Она всю жизнь провела одна, но не было у нее таких моментов, когда бы она думала – как хорошо, что никого нет рядом со мной!
– Это как в бой, – продолжал Мстислав Юрьевич, не замечая ее скепсиса, – бабу свою не берешь с собой, но потом все равно к ней вернешься, победишь или проиграешь. Ну, если не умрешь, конечно, но тут, как я понимаю, опасность для жизни миновала? Так что считай, будто твой Руслан на войне.
Лиза вспомнила о словах Евсеевой, что больше всего жизненных сил забирает самообман, и горько улыбнулась.
– Ты-то сам как? – неуклюже сменила она тему. – Освоился с детьми?
Начкрим встал, внимательно посмотрел в окно, выглянул на улицу и только потом, понизив голос, признался:
– Какой там! Не сплю почти, все думаю, на кой хрен во все это ввязался! Я ж детей в принципе не особенно люблю и не умею с ними общаться. Что я могу дать им? Только еду и защиту.
– Это немало. Может, больше ничего и не нужно.
– А воспитание?
Лиза задумалась.
– Мои родители были настоящими менторами, – вздохнула она, – так что я все детство провела как на скамье подсудимых, в полной уверенности, что мама с папой – непогрешимые высшие существа. Если бы я видела их как есть, обычными людьми, которые иногда правы, иногда ошибаются, с чем-то борются, побеждают и проигрывают, тогда, наверное, я оказалась бы лучше подготовлена к жизни. Может, лучший способ быть родителем – это быть самим собой?
Глядя в окно, Зиганшин пробормотал, что ему страшно подумать, кем вырастут дети, если он будет с ними самим собой.
– Есть еще такая теория, что лучшее воспитание – это безответственное поведение.
Улыбка, нечастая гостья на строгой физиономии Зиганшина, слегка тронула его губы.
– Смешно… Хотя, если подумать, не такая уж и ересь. В детстве я особо не вникал в семейные дрязги, но краем уха улавливал, что папина первая жена, Наташина мать, считалась у родни образцом самопожертвования и благородства, матерью с большой буквы, между тем как моя маман всю дорогу подвергалась остракизму за эгоизм и разгильдяйство.
