Вечерами ты забываешься в воспоминаниях — как Мелвилла в "Моби Дик", когда мир вокруг исчезает, оставляя только таинственную гладь морских волн и мечты о бездонной глубине. Здесь каждое слово дрожит от прикосновения к неизведанному.
Сказал, нечего казенную койку пролеживать, а эпикриз и бюллетень он на днях завезет.
– Так мы сейчас с Максом тебя заберем…
– Я уже дома.
Лизе стало стыдно.
– Как же ты поднялся по лестнице? – глупо спросила она.
– Любви захочешь, еще не туда поднимешься. Серьезно, Лиз, давай скорее, я что-то не могу уже терпеть.
Осторожно ступая, чтобы не разбудить детей, Зиганшин вышел из своей комнаты.
Он чутко прислушивался к скрипу каждой половицы и оттого расслышал тихий плач, доносившийся из комнаты Светы.
Крадучись, как разведчик, он поднялся на второй этаж и немного постоял в темноте под дверью Юры.
Он постучался к Свете и, не дождавшись ответа, вошел. Девочка лежала, укрывшись с головой, и плакала.
Зиганшин сел на пол возле ее кровати и пожалел, что сам давно разучился плакать."
"«Какая сволочь, – тоскливо подумал он о себе, – поселил детей у себя и даже не спросил, хорошо ли им, не хотели бы они жить в своей квартире… Худо-бедно обеспечил их пропитанием и решил, будто все в порядке.
Света затихла.
– Ты плачь, плачь, – сказал Зиганшин, – я просто рядышком посижу, чтобы тебе не так страшно было.
– Мне не страшно, – всхлипнула она.
– Даже мне, и то страшно, – он легонько пожал высунувшуюся из-под одеяла пятку, – но мама все равно рядом, просто мы не можем с ней поговорить. Когда я был примерно такой, как ты, заболел корью, твоя мама ухаживала за мной, заразилась, попала в больницу, и я ездил ее навещать.
– Ни разу?
– Не-а.
