Лиза, казалось, была уверена в своей непогрешимости, даже когда судья поднял руку и объявил её виновной по двум статьям. Сидящая на скамье подсудимых Лиза держала руки за колени, взгляд же был устремлен на пол, словно скрещивая мольбы о прощении перед судом. Но её глаза, обычно выражающие уверенность и самоуверенность, сейчас были затачены и скрыты под густыми ресницами — атмосфера в зале была напряжённой и тягостно-истеричной....
Я пожал плечами: — Можешь считать, что фамильярничанье со мной является частью твоей невыносимо тяжелой трудовой повинности. Где, кстати, свежий хлеб? Я не нашел. Выражение лица Лизы сделалось каменным. — Я не купила. Она стояла передо мной напряженная, зажатая, будто готовилась атаку отражать, и я против воли сбавил обороты и поинтересовался как можно миролюбивее:
— А что ты делала на чердаке? Темная пересекла кухню и шлепнула передо мной мелко исписанный лист бумаги. — Заменить стекла, заменить крыльцо, заменить пол террасы… со знаком вопроса?
— Он пока держится, но начал подгнивать, — невозмутимо пояснила Лиза, впрочем, ясности для меня не прибавилось.
— Ставни, ковер на главной лестнице, полки в библиотеке, лампы, дверь, щель, ванные, трубы… что это такое все?
— Это еще не все, там еще с обратной стороны! — Я машинально перевернул лист, бросил взгляд и тут же снова вперил его в темную, и та пояснила, глядя на меня с вызовом: — Это перечень необходимого минимума ремонтных работ.
— Для чего? — Для того, чтобы сделать этот дом пригодным для жизни! — Лиза, — вкрадчиво уточнил я, — Мы здесь живем? — Живем, — нехотя признала «беззащитная девочка», уже понимая к чему я клоню.
Лиза Миллс смотрела на меня так, будто раздумывала, что лучше — отвесить мне подзатыльник или сразу прибить к чертям. Такой взгляд периодически появлялся на лице Камиллы, потому и был мне прекрасно знаком. Однако в исполнении темной выглядел как-то иначе… выразительнее, что ли? Весомее.
— Как долго мы будем здесь жить? — вдруг спросила она.
Я пожал плечами. Пока что современный городской особняк в самом центре не манил меня совершенно.
— Неделю? Две? Больше?
— Больше, — поразмыслив ответил я. Мне здесь нравилось. А нудящий женский голос над ухом — это не страшно. Их же не четыре.
— Тогда я пожалуюсь в комитет о ненадлежащих условиях содержания, — выдала девица и уставилась на меня с торжеством.
— Чего-о-о? — против воли протянул я и, откинувшись на спинку стула, даже отложил бутерброд.
— Вот, тут все написано.
Лиза покопалась в переднике и выудила, чтобы шлепнуть передо мной поверх списка, — прямоугольную брошюру. «Памятка для отбывающих срок с правом искупления». Я даже не стал ее открывать. Интересно, зачем ей это вообще нужно? Тоска по утерянному дому? Попытка завоевать мое расположение? (Хотя нет, если бы она хотела завоевать мое расположение, меня бы ждали хлеб и ужин, а не нотации и список ремонтных работ).
