В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
Люди выбирались по одному, рассредоточивались на узком пятачке. С одной стороны возвышался забор, с другой — приземистое портовое сооружение. Невысокие деревья, городьба из плит. К ночи собрались облака, закрыли звезды. Дул ветер, и было слышно, как плещется вода. По макушкам деревьев плясали отблески пожаров. На западе что-то глухо рокотало. На востоке тоже было неспокойно — долетали раскаты, и явно не грома. В окружающем пространстве не было ни людей, ни источников шума. Люди выжидали, прислушивались.
— Все, панове, вы на месте… — зашептал, коверкая русские слова, Кыштовский. — Это старая пристань, ее разбомбили… Немцы в стороне — на Шаволинской, а еще усиленные посты у мостов, но мы от мостов далеко… Здесь могут ходить отдельные патрули, а еще на воде катера — они иногда курсируют в городской черте… Подберете лодку там, внизу… — кивнул он.
— Спасибо, товарищ, — поблагодарил Ломакин. — Ты молодец, дальше мы сами…
— Будьте осторожны, когда станете спускаться, — предупредил Кыштовский. — Тут парапет был, набережная в бетоне… Ваши бомбы бросали, когда немецкие катера стояли, — там все вот так… — широко развел он руками. Затем, пригибаясь, засеменил прочь — он сделал свое дело и мог удалиться.
Офицеры всматривались в темноту. Пройти по подземелью было просто. А вот дальше — уже сложнее.
— Ну что, в дорогу, капитан? — выдохнул Ломакин. — Двум смертям-то точно не бывать…
— Эй, народ!.. — Каляжный выразительно махнул рукой. — Спускаемся к реке. И не шуметь мне тут…
Люди выбирались из укрытий, перебегали. Остались во тьме посеченные осколками деревья. Старая набережная представляла собой унылое зрелище.
