В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
— Все в порядке? — спросил майор.
Джерри молча кивнул.
— Проверять не надо?
Англичанин помотал головой, облизнул губы. Ладно, попробуем поверить… Скользили дальше, к лестнице. Слева коридор и еще одна лестница — наверх, туда, где в прежней жизни мирные варшавяне приобщались к таинству синематографа. Там нет никого, все внизу… Иван спускался в полумрак, держась за продольные поручни, врезанные в стену. Что там внизу? Полная глушь, и охрана не слышала, что творится наверху? Или все поняли и ждут? Ровная площадка, короткий участок стены, отблески света где-то вдали, откуда доносилось монотонное бухтение.
Еще одну пулю в дверной замок — некогда искать ключи, да и хуже не будет. Снова лестница, еще глубже, спуск загибался по окружности. Единственная лампочка на все помещение. Не подвалы старого доброго Средневековья, но все же — приятного мало… Духота, сырость, плесень на стенах… Подвалы обустроили, разделили пространство у дальней стены на несколько клеток, в каждой ворохи мешковины, какие-то люди… Они ворочались, вставали на колени, слепо щурились.
Прибежал Джерри, он где-то отыскал ключи и загремел замками и засовами. Первые двое еще были ничего, лопотали по-польски, надрывно кашляли. Один приземист, постарше, плоское лицо, под носом кровавые нарывы — усы с мясом выдрали.
— Ваши фамилии, панове, скажите ваши фамилии? — упрашивал Иван. Они насилу справились с кашлем.
— Я — Кшиштоф Хаштынский… — извлек из горла бывший обладатель усов. — А мой товарищ — Фабиуш Крынкевич… Вы кто, товарищи? Нас держат здесь два дня.
