Он переживал его с момента, как поверх плеча молодого Энгюса вытянул руку и взял в руку лоскут тартана. Словно с той минуты, когда он решился поступить так, его накрыла невидимая пелена и отделила от остальных людей, и он оказался в одиночестве, каком-то тихом месте, далеко-далеко от всех.
Он, словно во сне, пошел за охранником, разделся по пояс, как ему приказали, поднялся к столбу, выслушал приговор, не вдумываясь в смысл сказанного, не обратил внимания ни на веревки, которыми были связаны его руки, ни на ливень, бивший по обнаженной спине. Словно все это уже когда-то было и ничего нельзя было переменить: все было предначертано свыше.
Что до порки, то он перенес ее без дум и сожалений. Для этого просто не осталось сил: он потратил силы на то, чтобы противостоять боли.
Моррисон задержал руку на его шее, чтобы, когда холодные мокрые тряпки заменили свежими горячими, он не мог пошевелиться.
Новая припарка обострила все чувства. Впрочем, в его состоянии все чувства казались одной силы. При желании он мог почувствовать каждый рубец на собственной спине, увидеть в мыслях воображаемую яркую полосу на темном фоне. Но боль от кровавых ран, покрывших его спину и бока, не могла перебороть необычайную легкость в ногах, тянущее неудобство в запястьях и даже щекотание, вызванное волосами, касавшимися щеки.
В ушах медленно и ровно стучало, а грудь поднималась и опускалась отдельно от дыхания. Он не чувствовал свое тело целиком, а воспринимал его как набор отдельных неважных кусочков, каждый из которых давал о себе знать.
— Давай, Макдью, — услышал он голос Моррисона возле уха. — Приподними голову и выпей.
В нос сильно ударил запах виски; он попытался отвернуться.
— Надо, — с непоколебимой уверенностью проговорил Моррисон: как и все знахари, целители и прочие доктора, он твердо знал, что гораздо лучше понимает, что нужно пациентам, а что нет.
Для спора не было ни сил, ни желания, потому он поднял дрожащую от слабости голову, открыл рот и отпил маленький глоток виски.
К разнообразным ощущениям в организме добавилось и влияние виски. Стало жечь в горле, печь в желудке, щипать где-то в носу и кружиться в голове, что свидетельствовало о том, что он выпил слишком много и слишком быстро.
— Ну еще чуть-чуть, давай? — принялся хлопотать над ним Моррисон. — Отлично, молодец. Получше теперь, правда?
Моррисон без конца бормотал что-то утешительно и постоянно старался стоять так, чтобы загораживать Фрэзеру своим полным телом обзор большей части камеры. Из большого окна дуло, но воздух вокруг волновался явно не только из-за сквозняка.
— Как твоя спина? Уже к завтрашнему дню раны затянутся, только тебе придется шевелиться поменьше и ходить осторожнее, но это же ненадолго, да и мне кажется, что не так уж все плохо, как могло быть.