День выдался облачный, дело шло к дождю со снегом или снегопаду, однако это не помешало собраться всему поселку: ведьму ведь не каждый день жгут, и никто не хотел пропустить выдающееся событие. Местный священник отец Бэйн умер три месяца назад от лихорадки, вызванной загноившимся порезом, но ради такого случая из соседнего селения пригласили другого. Он пришел по тропинке со стороны рощи, бормоча отходные молитвы. Перед ним несли кадило, а позади следовали тюремщик и двое помощников, тащивших на носилках завернутую в черное ношу.
— Полагаю, бабушка Джоан должна быть довольна, — ухмыльнулась Джейли, продемонстрировав белые зубы. — В нормальных условиях на ее похороны не пришло бы больше четырех-пяти человек, а тут притащился весь поселок. И это не говоря уже о ладане и особых молитвах.
Макри развязал тело и понес его, болтающееся, к уже приготовленной бочке со смолой.
— Суд даровал мне несказанную милость быть удавленной перед сожжением, — иронично пояснила Джейлис. — Таким образом, они заранее ожидали, что будут иметь дело с мертвым телом. Им же легче: раз меня уже задушили, возни меньше. Единственная сложность заключалась в том, что Джоан весила вполовину меньше меня. Но никто, по-моему, не обратил внимания на то, какой легкой оказалась ноша в руках Макри.
— Ты что, присутствовала при этом? — вырвалось у меня.
Она самодовольно кивнула.
— А как же? Разумеется, хорошенько закутавшись в плащ и надвинув капюшон, но там все были в таком виде из-за погоды. Не могла же я это пропустить.
Когда священник завершил молитву, ограждающую от злобных чар, Макри взял у своего помощника сосновый факел и выступил вперед.
«Господи, не лиши жену сию благодати Своей, но истреби зло, что обитало в теле ее», — сказал он и сунул факел в смолу.
— Все произошло быстрее, чем я могла себе представить, — проговорила Джейли с легким удивлением. — Огонь взметнулся с оглушительным шумом. Пахнуло жаром, толпа разразилась ликующими криками, хотя разглядеть что-либо было невозможно из-за языков пламени, влетавших так высоко, что они опаляли ветки рябины.
Но уже через минуту огонь стих настолько, что появилась возможность как следует разглядеть находившуюся внутри черную фигуру. Капюшон и волосы пламя пожрало в первый же миг, и лицо тоже обгорело до неузнаваемости. Еще несколько мгновений — и остатки плоти отпали, обнажив лицевые кости. Бочка сгорела полностью, выставив на обозрение содержимое.
— Там, где были глаза, остались лишь большие пустые провалы, — сказала она, и ее мшисто-зеленые очи повернулись ко мне, затуманенные воспоминанием. — Я думала, может быть, она смотрит на меня.