Слыхала краем уха, как она на кухне говорила Сане и Никите:
— Ничего, ничего. Это у нее пройдет. Просто потрясение большое.
Странная у меня бабушка. Какое же потрясение? Всего-навсего резкая смена ощущений. Раньше, словно на скором поезде мчалась: давай, давай, быстрее, быстрее… А теперь — как будто с этого поезда соскочила. Стоп! Приехали. Что дальше? Понимала — вот она, свобода. А как ей распоряжаться, свободой этой? — не понимала. Почему-то возле меня все время отиралась свекровь. Ей казалось, я умираю от горя. Того и гляди, беда какая стрясется. Вот и караулила, чтобы эту изобретенную ею беду предупредить. Сама она держалась отлично. Вздыхала изредка, вытирая белым платочком слезинки в уголках глаз. По мужу в свое время Татьяна Ивановна убивалась гораздо больше, чем сейчас по сыну. И никаких признаков стенокардии. Вот странно. Может, она давно решила для себя, что Генаша добром не кончит? Заранее отгоревала по нему? Мне все это было тяжело и неприятно. Тем не менее, именно свекровь стояла со мной, когда гроб с телом мужа вынесли из подъезда и поставили у автобуса, чтобы все желающие могли посмотреть в последний раз, проститься. Именно она поддерживала меня под локоть на кладбище.
Потом я стояла возле засыпанного цветами холма. Тупо смотрела на рыжую глину, виднеющуюся из-под цветов. Думала. Для чего мучалась эти шесть лет? Для того, чтобы Генаша так бездарно закончил свою жизнь? В этом моя вина. Моя. Не надо было выходить за Широкова замуж. А если вышла, должна была полюбить. Заставить себя забыть Ивана и полюбить Генку. Он бы тогда не пил. Или все равно пил? Да и сердцу не прикажешь. Не слушает оно наших приказов, сердце-то… Уж я это хорошо знаю. Выходит, виновата, что муж погиб. Только я одна и виновата.
Все столпились поодаль. Ждали меня. А мне не хотелось никуда идти. Все стояла, смотрела, думала. Не могла заставить себя пошевелиться. И надо было в тот момент, чтобы меня никто не трогал, чтобы оставили в покое… Нет, именно свекровь, очевидно, посчитавшая себя самым близким человеком, вышла из толпы, смело взяла меня за руку и потащила за собой, приговаривая:
— Ну, будет, деточка, будет… Ты дома поплачешь и полегчает. Ты вон какая молодая. Тебе еще жить и жить. Поплачь лучше, поплачь.
В тот момент мне хотелось ударить ее чем-нибудь тяжелым.
