– Да брось! Я сам домою! – крикнул Костя. – Я вообще тебя не затем звал. Не чтобы ты для меня, а наоборот. Я знаешь, зачем тебя звал? Хочу для тебя что-нибудь сделать! Мне сердце велит! Буквально долбит мне в мозг: сделай что-нибудь для этого зануды! Но я пока не вижу, что именно тебе нужно. Ведь это должна быть не моя фантазия – но то, в чём ты действительно нуждаешься. Мне хотелось бы обустроить твою жизнь Бэлкой – но видишь, ты упёрся. А зря – вы истинная родня, и то, что я её брат, подтверждает это. Главное, я знаю, в чём препятствие. Ты опасаешься, что твоя Олька с горя «поседеет» из рыжего в фиолетовый!
– Да, опасаюсь, – признал Иван, отдавая Косте тряпку. – Видал, как мыть надо? – сказал он, любовно оглядывая сливающееся с небом стекло.
Дольше оставаться у Кости ему было незачем. Он вытер руки о валявшееся на стуле полотенце и пошёл в коридор.
– Я все-таки очень хочу что-нибудь для тебя сделать! – повторял Костя, провожая его. – На совесть – как для себя! Обещаю, в ближайшие дни я буду тебя серьёзно обдумывать!
– Поступи для меня в институт, – сказал Иван, – ты меня очень обяжешь!
С тех пор они виделись часто. Вечерами, где-нибудь к ужину, Костя забегал и пересказывал свой день, больше теперь похваляясь не разнообразием, но стойко выдержанной рутиной. Несмотря на внешнюю бодрость, в его визитах была пристыженность, подпольная нежность к хозяевам, столько месяцев терпеливо предоставлявшим ему сочувствие.
– Если ты думаешь, что я захотел жить – напрасно! – однажды признался он Ивану. – Но умом понимаю – нечего поддаваться, надо самому себя обманывать, будто всё в порядке. Просто притвориться. А там, глядишь, войду во вкус, и Машку приведу в чувства.
Буксиром, за который он ухватился, была Страстная неделя. Костя принял её всерьез. «Я не знаю, что там и как. Это всё недоказуемо. Но раз есть такая неделя – надо её прожить», – рассуждал он, точь-в-точь, как бабушка Ивана.
Костя ел только яблоки и чёрный хлеб, а чтобы никто не подумал, что он постится, обдирал колбасную кожуру и жевал её вместе с хлебом. «Я не пощусь! – заявлял Костя. – Я терплю ради всех невинно пострадавших от сволочей вроде меня. Ради Женьки. И ради Христа. Кто знает, может, я бы тоже требовал, чтоб его распяли?»
Пиком Костиного поста, ибо всё же это был пост, стало паломничество в зал иконописи Третьяковской галереи. Он поехал туда один и пробыл полдня возле «Спаса» и «Троицы», надеясь прорубить время.
– Сильные вещи, – сказал он, вечером заехав к Ивану.
