Автор
В отдаленном городке Расписной случается роковой случай – колесо автозака сломалось прямо перед смертельным поворотом. Застрянувшие посетители и местные жители ощущают мрачную атмосферу, словно город погружается в черноту. Здесь нет ни маленьких зеленых лужок, ни макаронных фабрик на обочиях дорог, только таинственные деревья и озеро, напоминающее название всего куска земли....
– Согласен, – не очень убежденно произнес Вялло.
– Тогда все сомнения сняты, – подвел итог Фогель. – Обвинения Хмурого не подтвердились. Он будет наказан. А теперь спать.
* * *На следующий день в распиловочном цехе плохо закрепленная доска, соскользнув со штабеля, сломала Хмурому ключицу, руку в двух местах и расплющила ступню. Если это было обещанное наказание, то прекрасно организованное, если совпадение – то очень удачное. Как бы то ни было, вора увезли на больничку и у Вольфа отпала необходимость следить за подходящими сзади.
После вечерней проверки Парцвания и Якушев заспорили о правах и свободах.
– Нет, ты скажи, почему нельзя «Новый мир» выписывать? – с кавказским темпераментом кричал Шалва. – Я не говорю про другие журналы, про «Америку», например. Но ведь «Новый мир» – наш, советский журнал, там ни порнографии, ничего такого. На воле его свободно выписывают, продают в киосках. Почему мне запрещено?
– Потому что там Солженицына печатали, – объяснил Якушев.
– Солженицына по команде Хрущева напечатали. Ему даже хотели Ленинскую премию дать!
– Хрущеву? – еще сильнее вытаращился Якушев."
"– Да нет! – Парцвания с досадой махнул рукой. – Хрущев Солженицыну хотел Ленинскую премию дать. Так почему нельзя? Журнал «Коммунист» – можно, «Политическое самообразование» – можно, «Огонек» – можно. А «Новый мир» нельзя! Это же не иностранный журнал!
– А иностранные разрешают, – сказал Якушев.
Со стороны умывальной послышались звуки ударов, возня, потом раздался жалобный крик. Узнав голос Шнитмана, Волк в три прыжка оказался на месте. Бледный как мел Яков Семенович сидел на полу, прислонившись к нарам, и зажимал рукой нос, из которого лилась кровь. Другой рукой он машинально отряхивал перепачканную рубаху, так что брызги летели во все стороны. Он был близок к потере сознания, но порывался подняться и, захлебываясь, бормотал:
– Меня никто никогда не бил… Ты за это ответишь, гнида… Я тебя достану…
Андрей Головко, вытирая запачканную кровью руку, пнул его ногой в бок.
– Заткнись, жидяра, насмерть забью!
Вольф схватил полицая за шиворот и оттащил в сторону:
– Ты что, дед? О душе пора думать, а не махаловки затевать!
Тот резко повернулся.
– Заткнись и не лезь! – гаркнул он с неожиданной и непривычной властной интонацией.
