Но он так настойчиво потребовал, чтобы я привела или следователя, или вас…
– Правильно, что позвали нас, спасибо, – Гущин пропустил из лифта Катю и медсестру вперед. Пока шли по коридору до отделения реанимации, прикидывал: – Возможно, решил сознаться… если это он отравил Гертруду и ее сестер. Или, может, это об убийстве их отца информация, брат мог делиться с ним, обсуждать, когда заказывал своего бывшего компаньона.
В палате отделения реанимации среди медицинских приборов, трубок, капельницы, аппарата искусственного дыхания, отключенного сейчас, Катя сначала не увидела Михаила на кровати.
Лишь какой-то ком, клубок из бинтов на подушке. Образ, словно составленный из нескольких частей – худые пальцы, впившиеся в одеяло, эти вот бинты, узкая полоса кожи и глаз.
Ничто уже не напоминало Мишеля Пархоменко, щеголя и дирижера, одевавшегося так, как никто не мог позволить себе одеваться в городе, где он жил.
– Михаил, я здесь, видите меня? – Гущин сел на стул рядом с кроватью.
– Да, вы здесь… у меня мало времени… я тороплюсь… они ждут меня…
Еле слышный шепот – как бесплотный дух.
Палец правой руки на одеяле шевельнулся и указал Гущину на Катю.
– Я тоже здесь, я вас слушаю. Что вы хотели сказать?
– У меня мало времени… скажите маме, – внезапно Михаил Пархоменко всхлипнул, как ребенок, – это ведь я его убил.
– Что вы такое говорите?!
– Он всегда считал меня ничтожеством, унижал… давал деньги мне и презирал меня за это… Я не мог этого больше терпеть… Когда убили Бориса… брата допрашивали и меня тоже, всех нас и Архиповых… и потом в городе болтали, что они отомстят нам. И я подумал – как все складывается одно к одному, теперь наконец я смогу его убить, а подумают на них.
– Вы бредите… я не верю.
– Я отдыхал в Греции, и он позвонил, сказал, что на выходные прилетит на Кипр в наш дом, встряхнуться. Он меня не звал… Я взял билет на самолет до Бейрута, а там, на побережье, снова нанял частный самолет до Северного Кипра. А потом вдоль побережья на катере… Никому нет дела, когда платишь. Когда я вошел в наш дом, он был в бассейне с ней… его секретаршей… Он не успел даже удивиться, я поднял руку и выстрелил. А потом в нее. Она была в стельку пьяная.
– Я вам не верю, слышите… слышишь, я тебе не верю. Как ты мог провезти за границей пистолет?
– Мама тоже никогда не верила, что я способен что-то сделать… что-то стоящее, мужское. Скажите ей – это я. Ей станет легче, когда она узнает, что это не семья тети Адель. Пистолет был там, на вилле, у него в письменном столе, я просто взял его в кабинете. Посмотрите у меня в гараже дома… в коробке. Он там и сейчас.
Ком из бинтов на подушке затих. Глаз потух. Пальцы, вцепившиеся в одеяло, расслабились.
Медсестра наклонилась над ним.
– Ну вот, – шепнул ей Мишель Пархоменко.