Автор
Яна внимательно рассмотрела своё отражение в зеркале: светлые волосы слегка выбились из прически, глаза горели живостью. Домашний костюм из тонкого шелка немного помят, но сейчас она была самой главной чистюлей в семье. Фокус сместился - сегодня я отвезла детей к маме и начала планировать свою первую стратегическую маневр в игре на выживание....
– В этом Богдан не виноват, – твёрдо проговариваю, подхватывая ещё одну тарталетку.
– Конечно, виноват, – отец хмурится.
– Виноватого он наказал, пап.
– В смысле, наказал?
– Богдан нашёл этого таксиста.
– Устроил самосуд? – отец сужает глаза.
– Не знаю, – мотаю головой. – Но из полиции мне так и не позвонили.
– Меня сразу предупреждали, что состава преступления здесь нет.
– Как нет? То есть я всё это придумала? - завожусь.
– Может, преувеличила, – широкая бровь летит наверх.
– Преувеличила? – расстраиваюсь.
– Давай начнём с того, что ты вообще не должна была там оказаться. Ночью, в коротком платье, одна…
– Ну хватит, – мама внезапно взмахивает руками. – Давайте ужинать пока вы окончательно не поссорились.
Сдуваю прядь волос, налетевшую на лицо, и принимаюсь за ужин.
– Яна, а эта девочка у вас всегда теперь живёт?
– Дина? Пока Аня в Москве, да.
– Всё на тебя свесили.
– Мам, я не против. Где двое, там и трое... Мы устроили Дину в сад к Ване, да и Маше с ней веселее, – говорю, уминая четвёртую тарталетку.
– Всё хорошо у них, – произносит отец. – Позвони сама и узнай. Она жаловалась, что ты её вычеркнула из жизни.
– По-моему, это процесс обоюдный, – замечаю, глядя на маму.
Мама жалобно улыбается и мне вдруг становится по-настоящему её жаль. Ведь она единственная кто пытается что-то наладить...
– А что на горячее, мамуль? – спрашиваю, задевая тонкое запястье.
– Мясной бульон, – радостно отвечает она, поправляя брошь на блузке, и поднимается, чтобы снять крышку с фарфоровой супницы.
В воздухе возникает резкий запах, от которого мой желудок превращается в узел и всё съеденное срочно просится обратно.
Вскакиваю с места.
– Я сейчас, – проговариваю быстро, устремляясь в ванную комнату на первом этаже. Ужас. Не спуская с себя пристального взгляда, умываюсь холодной водой, и ею же смачиваю шею.
В голове вереницей проплывают все симптомы.
Вчера после глинтвейна мне было нехорошо, но я старалась этого не замечать.
Дрожащими пальцами расстёгиваю крохотные пуговицы на блузке и веду ладонью по кромке кружевного лифчика.
В целом я поправилась, но грудь… ей досталось больше всего. Обнимаю себя, рассматривая покрасневшие щёки, резко контрастирующие со светлыми волосами.
Это… катастрофа.
Просто катастрофа.
Медленно возвращаю блузку в прежний вид и вытираю набежавшие слёзы.
