Автор
Женщина-хирург олицетворяет чуждую упрощенную красоту. Она уверена в своей уникальности и готова бросить вызов общественным стандартам, отказавшись от развода даже по собственному согласию. Атмосфера книги — это смесь страстной ненависти к предрассудкам и надежды на то, что все изменится однажды....
Не замечаю, что шепчу это вслух, громко.
- Мне нравится, когда ты меня так называешь...
- Иди ты в пень, Крестовский.
- В пень? Сейчас? Я могу...
- Продолжай, скотина!
- Вот это моя девочка. Да... Сейчас, любимая, еще немного, вкусная ты.
- Займи рот полезным делом, а?
- Слушаюсь, моя госпожа!
Моя госпожа! Ах-ах! Как звучит!
А что он сказал раньше? Любимая?
Нарываетесь на неприятности, господин адвокат, что ж...
Закрываю глаза, улетаю, думаю только о себе и своём наслаждении. В конце концов, я ведь никому ничем не обязана?
Дворжецкий? Ну, он мог бы не отпускать меня с Германом, да?
Макар — это вообще отрезанный ломоть, пройденный этап.
Господи, почему же так хорошо-то?
- Герман!
- Да, давай, моя королева, моя фемина, кончай!
Спусковой крючок нажат, спущен, выстрел не заставил себя ждать.
О, да...
Хорошо-то как, мамочки! Хорошо!
Судорогой сводит всё, дрожу, трясусь, сжимаю взлетая!
Боже...
Жаль, что так больно падать...
Или меня есть кому удержать?
Он поднимается, вытирает губы, смотрит так.
А потом так же бесцеремонно хватает за шею и врубается в мой рот страстным поцелуем.
Вот так.
И что мне с этим делать?
42.
Дрожу...
Откат пошёл.
Чувствую себя ужасно. Мне неловко и стыдно. Хочется спрятаться куда-нибудь. Но куда? Есть одно очень удобное место - грудь Крестовского.
Он прижимает меня к этой своей груди и по голове гладит.
- Всё хорошо, тихо... тихо...
- Не надо, пусти.
- Никуда я тебя не пущу теперь, поняла?
- Нет.
- Да.
- Нет.
- Ада...
- Уйди...
- Куда я уйду из своей машины?
- Тогда я уйду.
- Куда?
- К Дворжецкому.
- Ага, щаз, с тремя «зэ», уйдёт она. Всё. Хватит. Набегалась.
- Почему ты за меня решаешь? Я, может быть, не хочу!
- Хочешь!
- Нет!
- Хочешь...
Он поднимает мою голову, властно, хватает за подбородок, впивается поцелуем. А у меня слезы катятся.
Я не знаю почему. Просто не знаю и всё.
Наверное, вот именно сейчас я ощущаю как пройден какой-то рубеж.
Сейчас жизнь делится на «до» и «после».
Это еще одни «до» и «после».
Так уже было, когда я узнала об измене Макара.
Когда именно стало на сто процентов ясно, что он мне изменил, что он занимается сексом с другой женщиной. С другими.
Тогда был рубеж.
И больно было. Очень больно.
Но я понимала, что это нужно, и эта боль — она как боль от нарыва, который вскрыли. Вскрыли зная, что будет болезненно, но, если не вскрыть — можно погибнуть.
