Автор
В густых сумерках ярко мерцает экран смартфона, где мужчина разводит руками, словно пытаясь оправдать свои поступки. А за спиной издаются шепотные хихиканья — знакомые звуки брачного спора, но в совершенно необычной обстановке: на заднем сидении новенькой машины, которую они только что оформили под кредитом. Опасение и растерянность наполняют комнату так же плотно, как запах табачного дыма, скопившийся в крохотной семейном убежище....
Ковалев даже в гневе отвратительно прекрасен.
С тоской отмечаю, что он хороший кобель. Вон как девки пялятся, в открытую разглядывают. Господи, дай мне сил не вспомнить о чувствах, которые, конечно, не умерли. Они глубоко запрятаны. Очень глубоко и навсегда. Запрещу себе даже намеком думать о Ковалеве. Как Дэви Джонс спрячу сердце в сундук.
— Не посмеешь. Наши дела дочурки не касаются. Я ее отец, Ир. Ты не сможешь изменить факт. Ты не простишь, понимаю, — прячет дрожащие кулаки в карманах. — Ира, подумай.
— Я подумала, — растягиваю рот в змеиной улыбке.
Хочу остановиться, но не могу. Хочу причинить боль, хочу, чтобы страдал. С трудом корчу из себя суку, по жизни которой не являюсь от слова совсем. Я не просила изменять мне! Жри теперь.
Андрей, раздув ноздри, кивает. Челюсть на бок ведет, злится. Мне ой как знакома мимика. Значит зацепила самое болючее.
— Пока не буду переубеждать ни в чем, — говорит очень тихо, но я слышу каждый звук в шумном потоке. — Упивайся. Только я еще раз говорю, я не изменял!
— Правда? Да плевать мне, Андрей.
— Ну да. Иди. Имей в виду, не последний разговор у нас.
Быстрее желаю уйти. Дохожу почти до середины пешеходного и возвращаюсь. Основа рушится, вперед вырываются чувства. Хочу знать почему. Может неправильно, что поддаюсь порыву, а перебороть сил нет. Три дня в дичайшем напряжении, под воздействием препаратов летят на дно псевдо-рационализма.
Андрей дергается навстречу, но мой, наверняка, безумный вид останавливает.
— Что тебе не хватало? Скажи. Ну! — ткань трещит под пальцами. — Что? Уюта? Разнообразия в еде? В сексе? Андрей, ответь.
— Ира, остановись.
Он пытается осторожно высвободится и обнять.
— Нет. Не дотрагивайся, — прорываю ногтями ткань. — Я растолстела? Так это декрет, Андрей. Так бывает, понимаешь?
— Не в этом дело.
— А в чем? — и тут до меня доходит окончательно.
Не в этом дело.
Ха, твою мать! Оговорочка. Значит все же было. Было!
Больно как, мамочка. Больно…
— Ирин, ты… — рубит ладонью, разрывая ткань окончательно. Заметив мою перемену, взволнованно прочесывает пятерней волосы. — Да блядь! Я не оправдываюсь. И ты не потолстела. Я тебя люблю, понимаешь это или нет?!
Нет дела до мимо идущих людей. Жизнь рушится в бездну. Оттуда не вылезти, не спастись от адского пламени безнадеги. Мне плевать.
На всех плевать.
