Под вечер Ланской не выдержал:
— Собирай свои манатки и проваливай, чтобы я больше тебя не видел!
Прогнав Леонида, он снова звонил Борису:
— Если завтра не вернешься, отправишься следом за этим придурком. Причем с такими характеристиками, что тебя больше никто и никогда не возьмет на работу! Ты меня понял?!
— Понял, Николай Павлович, — вздохнул Борис, — буду.
Чувствуя, что ничего у него сегодня не получится, Ланской ушел из офиса. Ему нужно было выдохнуть, расслабиться и хоть как-то привести в порядок нервы. Домой хотелось. В тишину, в спокойствие. Чтобы весь мир остался где-то за порогом, а его окружало то умиротворение, от которого крепла уверенность в собственных силах.
Он катастрофически нуждался в дозе этих ощущений, но приехав домой, обнаружил там уйму посторонних людей. Вероника привела бригаду, и они таскали мебель из гостиной в прихожую, шкрябали стены. Воняли потом и слушали бездарную музыку по шипящему радио.
Каждый звук, как серпом проходился по и без того вздрюченным нервам. И вместо вожделенного умиротворения Ланской получил еще порцию раздражения.
— Неужели нельзя было пригласить из утром? Днем? В то время, когда я на работе! — он жестко наехал на Веронику, — почему я должен приходить домой и слушать вот это!
Тем временем гундосый голос из динамика читал убогий реп, перемежая его матными словечками.
— Извини, что напоминаю, — холодно парировала жена, – но утром и днем я тоже работаю. Поэтому назначила на то время, когда мне удобно.
Глядя на свою молодую жену, Ланской вдруг понял, что она могла дать жару в постели, но была совершенно не в состоянии подарить то ощущение спокойствия и уверенности, которое у него было прежде. Когда приходил домой, и чувствовал под ногами твердую землю и уверенность, что несмотря ни на что справишься со всеми проблемами.
Образ родного дома, в котором даже стены поддерживали, померк еще сильнее.
Он почему-то перестал быть местом силы, надежной обителью, в которую было приятно возвращаться. Николай даже поймал себя на мысли, что ему не хотелось сюда возвращаться. Давило ощущение неправильности.
Какая бы магия прежде не жила в этом месте, ее не стало. Теперь стены были просто стенами, комнаты – просто помещениями. Не слишком удобными, учитывая этот нескончаемый, вялый ремонт, лишенными какого-то очарования, ощущения, что это «свое».
Ланской все силился понять почему так произошло, и не понимал.
