— Ты трахнул какую-то левую бабу по-пьяни, принял этого урода и играл с нами в семью! То есть я для вас полный стыд, несуразная пьяница, дочь, которая и даром не нужна, а там у тебя еще какой-то уродец?!
Она буквально выкрикивает это все, и я вижу, как слезы срываются с ее глаз.
— Нет, Ева! — твердо отвечаю на ее крики: — Ты не стыд, и тем более не смей даже думать, что ты не нужна! Ты наша дочь, и вопреки всему, мы тебя любим, дочка, — вижу, что ей сейчас наплевать на мои слова, она обижена и зла, она предана, и это больно, я осознаю: — Прости меня, принцесса… — поджимаю губы: — Кирилл услышал ту правду, которую я не могу стереть, и Паша…
— Нет! — верещит она вдруг: — Даже не смей называть мне его имя! — ее глаза буквально наливаются кровью, и мне больно видеть эту ненависть, а точнее это словно истребляет меня изнутри: — Я ненавижу! — цедит, а я виновато опускаю голову, потому что она имеет право: — Вас обоих ненавижу! Всех! — кричит от этой боли, и я не смею ей запрещать: — Тебя! Его! Ту бабу! Маму! Всех! Чтобы вы все…
Запинается на полуслове и резко выходит.
Практически выбегает, с силой раскрыв дверь моего кабинета. Позволяю уйти, потому что ее характер это цунами, и сейчас лишь раздразнить больше, если пытаться что-то доказать и объяснить. Однако, то как ноет внутри от потери моей семьи, это теперь пожизненно со мной. Пора привыкать к этому, научиться существовать и делать все, чтобы вернуть их. Пусть хотя бы даже одну редкую улыбку в свою сторону увидеть, это будет уже тем, что позволит вдохнуть поглубже.
Глава 20. Марта
Обеденное время в университете обычно наполнено лёгким шумом. Столовая, с её резкими запахами подогретой еды и гулом голосов, — это не то место, где я люблю задерживаться. Я скорее прячусь здесь за чашкой чая, иногда перебрасываясь парой слов с коллегами.
Сегодня всё кажется обычным: студенты оживлённо обсуждают лекции, преподаватели за соседними столами тихо шутят о сложностях с новой системой учёта. Но я ощущаю, что что-то не так. Лёгкие взгляды, которые бросают на меня коллеги, сопровождаются странной тишиной, как будто они хотят что-то сказать, но боятся.
— Марта Сергеевна, — звучит знакомый голос. Это Татьяна Юрьевна, преподаватель с кафедры философии, всегда улыбчивая и любезная. Но сейчас её лицо не выражает ничего, кроме жалости. — Как вы держитесь?
— Простите? — я поднимаю на неё глаза, чувствуя, как внутри зарождается странное беспокойство.
Она переглядывается с Ольгой Петровной, которая сидит рядом.
