Автор
Маша получает известие о разрыве брака, когда кажется, что жизнь идеальна: троих детей, любящий муж, полный дом. Но Виктор влюбился в другую. Теперь героине предстоит пережить предательство, боль утраты и научиться заново верить в любовь, вспоминая счастливые моменты прошлого.
Поправляет галстук. И замирает, как жуткий манекен.
Глаза только горят и говорят мне, что это живой человек.
— Вить…
Мне становится неуютно под его взглядом, которого раньше я у него не замечала. Как у человека в лихорадке.
— Витя, — шепотом тяну я.
— Похоже, что да.
— Что? — переспрашиваю я.
— Похоже, что ревность, — отвечает он.
Делаю глоток чая.
Ну, я не ожидала от него такой прямой честности, которая ставит меня в тупик. Отставляю чашку, кутаюсь в плед и откидываюсь назад на подушки:
— Ты в своем репертуаре, Воронин. Ревность?
— Я же тебе уже ответил, что да, ревность, — медленно выдыхает, — поэтому не надо ждать от меня того, что я познакомлю тебя с перспективным мужчиной. Хотя перспективы это для юных и дерзких, а в сорок лет надо из себя уже что-то представлять. Особенно для тебя, Машуль.
Опять Машуля.
Медленно моргаю и тяжело вздыхаю.
— Какая может быть ревность к женщине, которую разлюбил?
— Хороший вопрос.
— И еще, — пожимаю плечами, — кто-то тут мне сам желал встретить мне достойного человека, когда я этому кому-то чемодан в зубы сунула.
— Я все свои слова помню, — Виктор не моргает. — Мне до старческой забывчивости, хочу думать, далеко."
"— Ну, может, до забывчивости еще далеко, но маразм уже тут, — усмехаюсь я. — И еще бы я к твоим словам о мамке, сестре добавила, что я приняла роль твоей четвертой дочери. Вот это ближе к истине.
Воцаряется молчание.
Мамки-сестры в отношениях мужика душат заботой и опекой.
Мне тяжело признать, но Виктор часто нянькался со мной, и я была вечно-голодная до его заботы, покровительства, защиты и тепла.
— Такой вот изврат, — усмехаюсь я. — И по большей части я скучала по тебе, как по папуле, который больше не обнимет, одеялком не накроет и не порадует каким-нибудь маленьким сюрпризом.
Задумываюсь, опять усмехаюсь и говорю:
— Даже не так, Вить. Я скучала по тебе, как по функции, а не как о человеке. Не как о мужчине. Не как о партнере.
Виктор молчит.
И мне сейчас куда больнее, чем в тот момент, когда он сказал, что любит другую, а я стала для него родственницей.
Тогда было больно из-за растерянности, отчаяния, обиды и злости, а сейчас от осознания того, что я искала в Викторе того, кем он не может быть для меня по определению.
— Это просто какой-то пипец, — смеюсь я.
— Согласен, — Виктор медленно кивает.
— Будь я твоей мамочкой, Вить, — хмыкаю, — то мимо меня не пролетели твои метаморфозы. Такие дела.
