Сначала была лихорадочная подготовка к запуску нашего первого экспериментального графит-уранового реактора. Потом случился пожар деревянных конструкций реактора, вспыхнувших из-за того, что в ходе экспериментальной цепной реакции температура в центре установки превысила точку воспламенения. И это была катастрофа. Каким-либо образом бороться с мгновенно вспыхнувшим огнем было невозможно. Мои помощники схватили меня за шкирку и буквально выволокли из подтрибунного помещения, где проходил эксперимент. А те немногие герои, что бросились с огнетушителями гасить вспыхнувший огонь, задохнулись в дыму и сгорели заживо. Я сам потом долго не мог отдышаться и кашлял, успев наглотаться едкого дыма."
"А потом началось то, что оказалось страшнее любого пожара. Меня сделали главным виновником случившейся аварии. Чего только я не прочитал в газетах о своей скромной персоне! Но показания моих сотрудников были однозначны: именно я приказал перенастроить автоматику так, чтобы она не обрывала важный научный эксперимент. Нет, неконтролируемой цепной реакции с расплавлением урановых элементов, как опасались некоторые, не произошло. Реакция была вполне управляемой, и до той поры, пока мы не почуяли запах первого дыма, я пребывал в полной уверенности, что эксперимент достиг цели. Но я не предполагал, что причиной неприятностей окажется воспламенение деревянных конструкций. Уже потом, когда я рассказал эту историю Лео Сцилларду, тот отругал меня со всей нашей итальянской экспрессией. Оказывается, я допустил несколько грубых ошибок, и главная из них – игнорирование мер безопасности. Цепная реакция – это очень жестокий и опасный зверь, и тот, кто пренебрегает предосторожностями, легко может стать его жертвой.
Таким образом, выяснив, что во всем виноват только один человек (то есть я), следственная комиссия под давлением общественного мнения вынесла воистину соломоново решение. Привлекать к ответственности за порчу городского имущества меня не стали, вместо того иммиграционная служба аннулировала наши с Лаурой виды на жительство и посадила на пароход, идущий в Неаполь. При этом мне сказали, что я еще легко отделался, все могло сложиться гораздо хуже, чем сейчас. Если бы в Италии до сих пор правил Муссолини, то нам с супругой, пожалуй, не поздоровилось бы. Но, по счастью, еще весной этого напыщенного павиана взяли за шиворот русские большевики, и с тех пор его больше никто не видел. Говорят, что после войны будет большой суд, и этого паяца и шута приберегают для роли самого главного подсудимого, раз уж его приятелю Гитлеру удалось сбежать от возмездия на тот свет.
Одним словом, возвращения в Италию я не боялся, только не представлял, что я там буду делать.