Это самый красивый звук на свете. Лучше любой симфонии Баха. Красивее лунной сонаты Бетховена. Ни один самый легендарный композитор не способен создать такой шедевр. Не способен пробудит в груди столько эмоций. Чтобы они наполняли каждую клетку, текли по венам, разрывали грудь и сочились из каждой поры. Чистейшее, ничем не разбавленное счастье. Теперь я знаю, что у него есть звук. Звук сердца моего ребёнка.
Закрыв глаза, тону в нём, как в водопаде. Водопаде чувств и эмоций, которые разрывают меня настолько, что, не выдержав, я начинаю плакать. Впервые в своей жизни я плачу не от горя, а от счастья.
Это так непривычно, и одновременно так прекрасно. Как будто ты через эти слёзы освобождаешься от чего-то настолько тяжелого. И только теперь осознаёшь какого это — жить налегке.
— А почему ритм всё время сбивается? — резкий голос Воронцова разрывает эту “музыку”, которой я наслаждаюсь, заставляя меня моментально распахнуть глаза.
— В смысле? — выдыхаю, приподнимаясь на локтях и встревоженно смотрю на монитор. — Что значит “сбивается”?
Слышу, как по ту сторону ширмы скрипит отодвигаемый стул, а потом тяжелый шаги Воронцова. Он подходит ближе к ширме и замирает напротив меня.
— Ритм сердца неровный. Всё время сбивается. Какого чёрта это значит?!
Я не вижу, куда он смотрит, но даже без этого чётко представляю, как сейчас мужчина буравит взглядом врача.
В любой другой ситуации этот взгляд бы меня испугал, но не сейчас. Сейчас единственное что меня волнует — это мой ребёнок.
Затаив дыхание я внимательней прислушиваюсь к звуку его сердечка, пытаясь уловить ритм, но у меня не получается. Паника как стая голодных шакалов кусает под кожей, мешая сосредоточиться и связно мыслить.
И почему-то именно сейчас я доверяю Воронцову абсолютно и безоговорочно. Если он сказал, что сердце нашего малыша сбивается, значит так оно и есть!
От страха у меня сжимаются лёгкие и начинает бить дрожь. Кажется, будто горло сдавливает в стальных тисках без возможности вдохнуть и выдохнуть. В ушах гудит, руки и ноги немеют и начинают покалывать.
— Что с ребёнком?! — рявкает Воронцов, подойдя ближе к врачу. Так, что я могу увидеть край его профиля. Чёрный горящий взгляд и гуляющие по скулам желваки.
— Не волнуйтесь, Глеб Викторович, всё в полном порядке, — мягко произносит врач, но её слова долетают до меня как через толстый слой ваты. — Просто в вашем случае стучит не одно сердце, а два. Поэтому происходит такой диссонанс.
— Что... что значит два сердца...? — сглотнув вязкую слюну, произношу хриплым от волнения голосом.
Врач снова нажимает какие-то кнопки на клавиатуре, фиксируя картинку на экране. Вытаскивает из меня датчик и, отложив его на кушетку, отодвигается на стуле, чтобы ей было видно нас обоих — меня и Воронцова.