В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
А грузчики шептались
по углам: и чего, мол, не отдал? Чего, мол, за чужое добро башку свою подставил?
Виноватых и правда не искали. Порешили, что, мол обычная скоропостижная смерть.
Переволновался, мол, человек из-за семейных передряг. С кем не бывает? Петра
Петровича Муса в отпуск отправил, что б языком много не болтал. А тот, сам вину
за собой чувствуя, особо и не рвался правду искать, да виновного наказывать.
Совсем он растерялся, на похороны даже не пошел. Но на третью ночь, как
схоронили сотоварища, видит сон.
крытым скатертью столом, а напротив него какой-то дед сурового вида с густыми
насупленными бровями.
— Ты чего ж это, Петька, —
говорит грозно и зло, — задуманного не хочешь исполнить? Ты раз решил, так,
исправляй, шельмец!"
"— Чего исполнить? —
спрашивает Петр Петрович, а сам силится вспомнить, что же это за суровый
старик?
И вдруг, разом всплывает в
памяти: Иван Григорьевич, председатель сельсовета. Его Петр Петрович лишь
пацаном видел, умер тот в конце пятидесятых.
время был несгибаемым борцом с кулаками, да с попами-захребетниками. Одних в
Сибирь, других — под суд за контрреволюцию. Храмы закрывал, колокола — с
колоколен вниз долой, иконы — в костер. Много, говорили, за его плечами
людского горя да слез схоронилось…
— Ты мне Ваньку не валяй! —
грозно наседает, меж тем, Иван Григорьевич, — знаешь прекрасно, что тебе след
исполнить. Что б завтра же и сделал!
— А как вы меня нашли? —
спрашивает Петр Петрович.
— А что мне тебя искать-то,
охламона? — стучит по столу кулаком дед. — Ты у меня всю жизнь перед глазами.
Учу я тебя, учу уму-разуму, да, вижу, что не туда ты хочешь пойти, не в мою
сторону. Да я тебя в порошок! Да я тебя свиньям скормлю, если не выполнишь, что
решил! Да я тебя своими руками… — дед тянет через стол высохшие темные, словно
измазанные какой грязью руки с огромными загнутыми вниз желтыми ногтями, —
Задавлю, как кутенка…
Тут Петр Петрович проснулся
в холодном поту и в тот же миг сообразил, чего от него добивался мерзкий
злобный старик.
могиле русскую плясовую сбацал, я ведь всю жизнь свою об этом мечтал. Но только
как же теперь, после всего, что было? Теперь никак не возможно…»
Утром жене о сне ни пол
слова не сказал, но на кладбище все-таки решил побывать — на всякий случай.
