В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Ни орут нас, ни сеют, сами мы что ли дураками родимся?
Или все ж сеют?
Иван Васильевич
припомнил гладкого, как голыш из ручья, комиссара из Европы. Гиреев так его и
представил колхозному обществу: комиссар, дескать, из Европы Ричард Ченслер.
Взошел тот на клубную трибуну, глазами пострелял по залу, — словно выискивал
кого-то? — и улыбнулся, как савраска деда Алексея, выставив напоказ белющие,
ровно перхотью посыпанные, лошадиного размера зубы: вон, мол, мы какие; не то
что вы — гнилозубы да желтозубы.
Только где ж ему лекарства-то покупать, с какого достатка? От всех напастей
самогоном пользует себя, будь оно не ладно. Только этот Ричард не зубы приехал
обществу лечить, не с пьянством бороться. Он, вроде как, головы решил народу
поправить: поучить, как жить разумно. Вот, дескать, меньшинства у вас
нарушаются, права их щемятся — в Европе того не любят и не приветствуют. Иван
Васильевич, как понял, что о содомитах гость толкует, так вознамерился, было,
плюнуть да уйти, но как тот про иные меньшинства заговорил — решил повременить.
А гнул этот комиссар к тому, что веруют, де, в здешних местах неправильно,
дремуче — в европах так давно никто не верует. Вот, говорит, есть, дескать, у
вас уважаемый Девлет Гиреев — он, как раз из меньшинств происходит. Почему ему
мечеть не ставите? Почему щемите его права? Гиреев улыбался, лицо, как желтый
блин, лоснилось и тоже кивал: да, дескать, почему? А давайте, дальше гнул свое
Ричард, спросим еще одного из меньшинств.
Бекбулатович? (Все ведь наперед прознал, шельма!) Есть, ответили. Тут и сам
Бекбулатович к трибуне выступил. Он уж прорву лет прожил в поселке — из
крещеных татар был. Почесал Бекбулатович затылок плешивый. На кой мне, говорит,
мечеть ваша? Мы крестов не боимся. Так прямо и сказал, а комиссару тому и крыть
нечем. Спрятал он свои зубы лошадиные, скривился, будто клюквы ему в рот
натолкали, и ушел.
то быть международному скандалу. Уж он-то комиссара с его меньшинствами
срамными еще бы как взгрел!
Ездил черт в
Ростов, да напугался крестов, — улыбнулся Иван Васильевич. Последнее
воспоминание прибавило ему духу: хоть что-то свое сохранили — слава Богу!
Однако, сомнения не уходили и — нет-нет — тревожно цепляли за живое.
