В черной паутине зловещей болотной тьмы — лишь эти глаза, холодные как лед и грустные как сердце разбитого мира. Кровь, смешанная с мерзкой грязью, затягивает тебя в бездонную яму невменяемой мракоты. Здесь каждый шаг становится ужасом, а каждое вздох — дыханием последнего выдоха....
К половине восьмого чернильная синь, испещренная точками звезд, начала медленно, но неумолимо светлеть. День обещал быть ясным, хотя ночной морозец все еще не отступал. Одеяло недолго пролежало у Стаса под седалищем, очень скоро перекочевав на плечи. Без движений тело становилось легкой добычей холода. Дрожь не унималась. Выдыхаемые струйки пара оседали на автомате, делая блестящую оксидированную сталь матовой."
"– Ну и стужа, – в дверном проеме, в одной руке неся кружку, а второй растирая плечо, появился Бакаюров.
– Это можно, – Стас наклонился и вытащил из рюкзака термос, – подставляй посуду.
– Ого, смотри-ка, прямо кипяток. Хорошо держит.
– Колба стальная, корпус латунный, между ними чистый вакуум, – улыбнулся Стас, припомнив слова торговца. – В Арзамасе купил.
– А я вот – поверишь ли? – никогда в Арзамасе не был. – Сержант присел рядом на корточки, отхлебнул ароматного напитка и шмыгнул носом. – Правду говорят, что там людей совсем не осталось, только мутанты одни?
– Нет, не правда.
– Это ненадолго. Большинство мутантов бесплодны. Пройдет еще пара поколений, и они исчезнут. Перестанут рождаться. Чистка генофонда – естественный процесс, – пожал сержант плечами.
– А ваши?
– Что наши?
– Старшие Братья. Тоже исчезнут?
– Нет, – усмехнулся Бакаюров.
Сержант поднялся и, шурша подошвами по замусоренному полу, скрылся в темноте коридора.
– Другое, – шепотом повторил Стас. – Да. Совсем.
Солнце неспешно поднималось из-за горизонта, чтобы совершить очередной вояж, с каждым днем все более краткий, и снова закатиться, утомившись созерцанием глупого человеческого мирка, существующего благодаря лишь нелепому совпадению, поместившему крошечную планетку на нужном расстоянии от пылающей звезды.
Свет ее надвигался с востока, как волна, заливая трущобы пригорода, осыпая золотыми брызгами убогое скопище лачуг, пробуждая их обитателей к новому дню никчемной, жалкой, бессмысленной жизни. Вот уже и устланный строительным мусором пустырь начал погружаться в его воды. Янтарный прилив неудержимо двигался вперед, омывая отмершие ткани города, заставляя их играть причудливыми тенями.
Наблюдая эту картину, Стас прищурился.
