В черной паутине зловещей болотной тьмы — лишь эти глаза, холодные как лед и грустные как сердце разбитого мира. Кровь, смешанная с мерзкой грязью, затягивает тебя в бездонную яму невменяемой мракоты. Здесь каждый шаг становится ужасом, а каждое вздох — дыханием последнего выдоха....
А в остальном – без происшествий.
– Что… что я бубнил?
– Да херню всякую нес. Про обед чего-то там пел, за дровами идти собирался, про детей каких-то… Бред короче. Это у тебя, наверное, от недоедания. – Коллекционер сунул в рот последний ломтик сушеного яблока и продолжил жевать.
– Наверное, – согласился Стас, облачаясь в плащ-палатку. – Дождь собирается – хорошо, пыль прибьет.
Минут через десять робкая, еле заметная изморось сменилась полноценными осадками, не только прибившими к земле вездесущую пыль, но и превратившими ее в скользкое, липнущее к подошвам глиняное месиво.
Трижды на пути им встречались останки давно покинутых деревень. Похороненные под слоем грунта фундаменты возвышались едва различимыми бугорками. Кое-где угадывались очертания печей. Небольшие впадины, наполненные дождевой водой, – все, что осталось от погребов.
За три часа небо выцедило из свинцовых туч последние капли, и дождь закончился. Спустя еще четыре – на горизонте замаячил приземистый силуэт города, усеянный черными нитями дыма, струящегося из многочисленных труб и пригибаемого к земле порывами ветра.
– Ро-о-одина, – Коллекционер набрал полную грудь, втягивая доносящийся со стороны Арзамаса запах гари и чего-то еще, кисло-сладкого, сильно напоминающего аромат гниющих помоев.
– Пожертвовал все, что было, церкви святого Ильи Муромца, – напомнил тот.
– Ну да. У меня тоже голяк. Значит, первым делом двинем в лабаз трофеи сдавать.
– Тут стрелять можно? – поинтересовался Стас, оглядываясь.
– Да хоть из гаубицы. А зачем?
Стас молча взял на изготовку дробовик и, прицелившись в торчащую из земли полусгнившую бочку, нажал на спуск. Грохнул выстрел.
– Работает, – констатировал Стас, разглядывая россыпь свежих дыр в полуистлевшей жести.
