В тесной овчарне Репейка неведомо чему удивляется: только блестящие опаловые глаза баранов и легкий аромат сытого свекольного сена говорят о мироздании вне ее пространства. Но даже в этом уединении, щенок еще не видит ни света, ни мира вокруг — его новые зрачки откроются через несколько дней, открывая другую реальность....
Репейка опять посмотрел на хозяина, уловил, что глаза смеются, и тотчас вскинул передние лапы ему на колени:
— Ты ее спрятал?
— Чего тебе, Репейка?
Репейка вертел хвостом.
— Здесь была кость, а теперь нет кости…
— Я с места не двигался, — объяснил старый мастер, — если здесь и распорядился кто, так разве Аннуш только.
Репейка посмотрел на Аннуш, потом спустил лапы с колен старика и застыл перед женщиной.
— Если кость у тебя, то будь добра…
Анна упорно глядела в стену, но глаза ее смеялись.
— Здесь готовится какая-то игра, — догадался щенок и положил голову Анне на колени.
— Чего тебе? — засмеялась Анна.
— Ага, — залаял Репейка, — ага-ага! Так это ты! Где моя кость? — И, ласкаясь, схватил Анну за юбку:
— Если будем играть, ты отдашь мне кость?
Можно ли было устоять против этого!
Анна обеими руками взяла голову собаки, заглянула в блестящие, смеющиеся, умные глаза.
— Ах ты, разбойник! — Она встала и повела щенка к мусорной яме. — Вот твое сокровище.
Репейка ринулся на кость, схватил в зубы, бросился с ней в сад и спрятался под кустом, но Анна за ним не пошла, как видно, не хотела больше играть…
Под кустами было тенисто, тихо.
Он провел осмотр с обычной тщательностью, ибо люди на порожке тихо беседовали и это означало, что охранять их сейчас не требовалось.
Репейка дважды пробежал вдоль забора, чуть-чуть надеясь увидеть Бодри, но от соседки не было ни слуху, ни духу, так что, судя по всему, в ту ночь она отмучилась окончательно, и это как-то было связано с двумя чужаками и полученным от них ударом по голове.
"В соседнем саду Ката со своим выводком искала насекомых; у цыплят пух уже прикрывался перьями, но вряд ли им приходило в голову, что они вступают в тот самый возраст, который люди обозначают словами: «годится на жаркое». Это обозначение в то же время и приговор, но тут уж ничего не поделаешь. Ката, естественно, воюет за своих цыплят, когда это нужно, но с властью, облеченной в юбку, воевать невозможно, да Ката и не замечает, как вместо шестнадцати цыплят остается четырнадцать, потом двенадцать.
Ката вообще ни о чем не думает, только о самом насущном, и ей этого достаточно.
