В тесной овчарне Репейка неведомо чему удивляется: только блестящие опаловые глаза баранов и легкий аромат сытого свекольного сена говорят о мироздании вне ее пространства. Но даже в этом уединении, щенок еще не видит ни света, ни мира вокруг — его новые зрачки откроются через несколько дней, открывая другую реальность....
Слушатели с почтительным восхищением взирали на Оскара, пока, наконец, Алайош не провозгласил:
— Мальвина, если они и поставить сумеют эту сцену, не возражаю, можешь поцеловать Оскара!
— В общем, это уже состоялось, — сказал Додо, — но я право не предполагал… Оскар!!
— Изумительно, — радовалась Мальвина.
— Говорите всерьез… хоть я и выпил, но это дело серьезное. — Руки Оскара дрожали, победа была полной, но он еще не упился ею.
Алайош встал.
— Оскар! — воскликнул он, пожимая укротителю руку.
"Репейка не встал. Он лежал в углу и ничего не понимал. Вокруг него кипели пылкие страсти, он угадывал, что происходящее необычно, странно, и люди ведут себя не так, как всегда. Их движения размашистей, голоса возбужденнее, они бессмысленно долго смотрят друг на друга, что-то одобряют, перешептываются, похлопывают друг друга по плечу… — но ничем плохим это не пахло, и щенку было скорее спокойно, чем трудно, в этой оживленной атмосфере.
Наконец, Мальвина засобиралась.
— Я и грибы твои заберу, Додо, ведь есть-то вы все-таки будете? Пойдешь со мной, Репейка?
Репейка встал, завертел хвостом:
— Я бы с удовольствием…
— Можно Репейке пойти со мной, Додо?
Додо взглянул на Оскара, и Оскар величественным жестом дал разрешение.
— Репейка, бесценный песик, ты можешь идти с этой дамой… но веди себя хорошо.
Мальвина и Репейка выскользнули за дверь, которую Мальвина аккуратно прикрыла, в то время как Алайош посылал ей вслед воздушный поцелуй.
Затем он перевел глаза на Оскара.
— Прости, но, может быть, ты прочитаешь нам еще раз…
— Верно, — кивнул Додо, — мне тоже хотелось бы послушать. Когда ты читаешь, я буквально вижу всю сценку от начала до конца.
И опять на лице Оскара затрепетал отсвет славы, а его приглушенный голос, словно старый шмель, закружился в сонном полумраке цирковой повозки.
С этих пор Репейка получил больше свободы, чем прежде, как днем, так и ночью.
Дело в том, что на Пипинч иной раз находило упрямство, она желала все делать только по-своему, одним словом, вдруг вырывалась из узды, словно непокорный ученик.
