В полк возвращались так же быстро, но с приятным предвкушением. Лагерь на берегу холодного притока Соны и просторные казармы в Безансоне давно уже чувствовались домом родным.
Отоспавшись, на следующий день полковник вызвал к себе доктора и хорошенько расспросил о его помощнице. Смятение, охватившее его после рассказа Гарреля, давно ушло – он понимал, что женщина спала, да так и не проснулась тогда. И немудрено – что такое трое суток без сна, он только что испытал сам. Так что знать, кто был с ней той ночью, она не могла. Часового, которого она могла бы расспросить, он почти сразу же отослал в Безансон. И все равно душу тянуло что-то такое – неудобное и виноватое… И хотелось узнать – а стоит ли вообще эта дама его… пусть даже не душевных мук и терзаний, но того неприятного чувства раскаяния, что он испытывал.
Вблизи, рядом с ней оно только возросло. И он понял, что ходить в лазарет не стоило. Потому что… мягкий голос, тонкая белая кожа, водопад влажных черных кудрей, прозрачные серые глаза и безупречная осанка… А наряду с этим – манера разговаривать коротко и отрывисто, полная незаинтересованность в нем, как в визави, а еще и отсутствие корсета! Его, а еще и перчатки, носили вне дома все благородные дамы, и даже простолюдинки – половина парижанок была красиво в них затянута. Отсутствие корсета той ночью на её теле лишило его последних сомнений в том, что он имеет шлюху.
Эта женщина не отличалась слепящей красотой, хотя и выглядела бы очень приятно, если бы этого захотела. Но было в ней другое… вот этот её образ мыслей - странный и даже непостижимый на первый взгляд. А чтобы проникнуть в её тайны, требовалось время. Он не собирался их узнавать, решив держаться на расстоянии - его неловкость по отношению к баронессе только усилилась, потому что он уже понял – она стоила его раскаяния. Но вернуть все назад было уже нельзя, а значит нужно убрать даму с глаз и успокоиться на её счет. Он дал им с Дешамом месяц.
Потом ею заинтересовался маркиз, прибывший из Парижа. Да и сам он… после их общего разговора и особенно вида её во время операции – увлеченного, строгого, уверенного… и трогательной женской слабости после. Вскоре полковник пригласил их с доктором к себе, чтобы огласить приглашение на бал.
Маритт дю Белли пришла в таком же темном платье, только чуть поновее, но образ её все же претерпел изменения. Это бархоткой прошлось по его самолюбию – сделала прическу для него? Не ту – вычурную и с многочисленными украшениями, которые носили аристократки Парижа и Королевского двора, а ту, которую граф помнил у своей мамы – высоко собранные волосы каскадом ниспадали на плечи, и как-то хитро, ярусами поднимались надо лбом. Корсета под старушечьим платьем по-прежнему не угадывалось.