Восхищение талантливым хоккеистом превратилось в глубокую ненависть, которая не утихла и по сей день. Папа никогда не простит Эрика за то, что произошло, и не чувствует к нему ни грамма сострадания. «Настоящий мужчина всегда признается себе в том, что у него есть проблемы», – говорит отец.
Я расстегиваю молнию на чемодане и вытаскиваю пару теплых носков, трусики, леггинсы и свободный свитер. Папа стучит в дверь как раз в тот момент, когда я заканчиваю одеваться.
– Хочешь чего-нибудь особенного на ужин?
– О, не волнуйся, – удивленно отвечаю я, – тебе не обязательно готовить.
– Даже не думал. Решил, что закажем пиццу.
– Значит, ты заставляешь своих парней следовать диетам, а сам собираешься заказывать пиццу?
– Ты дома, – говорит папа, пожав плечами. – Есть что отпраздновать.
Разве? Мы обычно беседуем как два незнакомца. Между нами больше нет былого тепла. Враждебности нет тоже, но отец уже явно не тот человек, который когда-то называл меня Куколкой.
– Круто, пусть будет пицца, – отвечаю я.
Повисает тишина. Папа пристально изучает меня, ищет в моих глазах… что-то.
Почему-то у меня возникает необходимость сказать:
– Я уже совершеннолетняя.
Хотя эта фраза скорее убедит в обратном.
Отец криво усмехается.
– Мне об этом прекрасно известно.
– Я хотела сказать, что если буду жить тут неделю, это не значит, что ты можешь давать мне указы типа: «Ты живешь под моей крышей, значит, должна следовать моим правилам». Я не буду соблюдать твой комендантский час.
– А я не потерплю, чтобы ты заваливалась домой пьяной в четыре утра.
– Это не в моих привычках. Но я могу вернуться домой чуть позже полуночи, засидевшись с друзьями. И мне не нужны твои лекции на эту тему.
Папа проводит рукой по короткостриженым волосам. Он носит эту почти военную стрижку столько, сколько я его помню. Ему не нравится тратить время на всякие пустяки. Например, волосы.
– Ты будешь заниматься своими делами, я своими, – заканчиваю я. – Договорились?
– Я не буду вмешиваться в твои «дела» при условии, что они не причинят вреда ни тебе, ни кому-либо еще.
У меня перехватывает горло. Ненавижу, когда он смотрит на меня вот так – он все еще видит во мне ту склонную к саморазрушению девочку, неспособную принимать здравые решения. Но я больше не та девочка. И уже давно.
Папа разворачивается.
– Скажи, когда проголодаешься, и я сделаю заказ.
Он плотно закрывает за собой дверь.
«Добро пожаловать домой», – думаю я.
