И от женщины, которая фотографируется в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже смерти.
— А что можно ожидать от человека, который с лупой в руках рассматривает непристойности?!
Он ничего не ответил, а, прихватив телеграммы и письма, отправился на раскладушку. Что делать мне, я решительно не знала. Разве что опять заняться своим драгоценным баулом и своими драгоценными (только и исключительно мной собранными!) уликами.
Но щелкнуть замками сумки так и не пришлось. Рейно снова позвал меня:
— Идите сюда, ненормальная!
Несколько секунд я раздумывала: откликнуться на зов или, не теряя остатков изрядно потрепанного чувства собственного достоинства, удалиться в сторону санузла…
— Идите, здесь есть кое-что любопытное!
И я не выдержала. Я поползла на глухие тетеревиные призывы частного детектива. Чтобы тотчас же быть вознагражденной за покладистость.
— Читайте, — он бросил мне исписанный затейливым почерком листок.
— Вторая страница, третий абзац сверху.
— А вы знаете, что чужие письма читать нехорошо?.
— Это уже не письмо. Это улика. Ее даже можно использовать в суде.
В словах Рейно было свое рациональное зерно, и я, подавив стыдливость, послушно углубилась в третий абзац.
— Что это за бред? — спросила я у Рейно после того, как прочитала фразу несколько раз.
— Не знаю. Но за этим что-то стоит.
Текст и Вправду был занимательным: «Этот идиот отказывается от „Hugo Boss“. Носится с „Byblos“, как курица с яйцом. Подари Флаю то же самое. На день рождения, чтобы не выглядело подозрительным. 19 мая, если ты еще не забыл. За три недели они должны привыкнуть».
Этот чертов третий абзац выпадал из когорты всех остальных абзацев, наполненных самой обыкновенной любовной дребеденью.
— Кто это писал? — спросила я.
— Будущий труп, — мрачно пошутил Рейно. — Занятно, правда?
— Все тому же половому гиганту. Игорю Пестереву. Мы надолго замолчали. Черт возьми, проклятые три строки мешали мне, плавали бельмом в глазу, выбивали подпорки из-под романтической страсти. Они были слишком трезвыми. И Алла выглядела слишком трезвой. И до предела циничной. Я посмотрела на Рейно, а Рейно посмотрел на меня.
— Вы тоже подумали об этом, — он коротко вздохнул.
— О том, что для безумно влюбленной она чересчур трезва. И чересчур расчетлива. И чересчур цинична. Да и текст какой-то странный. Этот идиот, должно быть, и есть Олев.
— Я уже говорил вам: наши отцы вместе работали на железной дороге.
— Мыйзакюла. Я помню.
— Именно.
