Начальница приюта долго вещала о достойном девицы поведении и благонравии, напомнила Катерине о том, при каких обстоятельствах и благодаря чьему заступничеству она была принята в это заведение, намекнула, что уголовным преступницам здесь вовсе не место и только поручительство Катерининых покровителей, вера в ее послушание и исправление, надежда на то, что в ее душе сохранилась любовь к Богу, позволили… и ей не хотелось бы сожалеть… возможно, она ошиблась, и такая испорченная девица вовсе не стоит… если девица Грешнева полагает, что вернуть ее в исправительный дом будет слишком трудно, то она жестоко ошибается…
Катерина строгого внушения начальницы не слышала. Она стояла опустив голову, монотонно повторяла: «Да, мадам», «Нет, мадам», «Сожалею», «Никогда более» – и исподтишка оглядывала кабинет, жалея лишь о том, что зеленая лампа на столе давала слишком мало света. Но даже при этом слабом освещении Катерина смогла отметить про себя массивный, крытый зеленым сукном стол со множеством ящиков, французский секретер и шкаф с книгами. Других мест, куда можно было спрятать большую сумму денег, она не нашла.
Когда пространная тирада госпожи Танеевой подошла к концу, Катерину ее кабинет больше не интересовал. Она глубоко вздохнула, надеясь, что этот вздох выражает глубочайшее раскаяние, и, досадуя на себя, что не может разрыдаться (слишком хорошее у нее было настроение), присела в низком реверансе.
– Простите меня, ради бога, Ирина Францевна, клянусь, я больше никогда…
– Надеюсь, что ты все поняла, – сухо сказала начальница. – Ступай и встань к печке до конца работы. Обедать ты сегодня не будешь. И помни, что при еще одном подобном нарушении порядка ты будешь незамедлительно отправлена в участок.
– Да, мадам. – Катерина еще раз присела и вслед за воспитательницей вышла из кабинета начальницы. Войдя в «рабочую», она сразу же пошла к печке, встала рядом с ее теплым боком и только сейчас заметила, что все оторвались от работы и смотрят на нее. Даже маленькие «стрижки» побросали свои спицы и штопальные иглы и смотрели на «цыганку», до крови избившую старшеотделенку Сенчину, во все глаза. Усмехнувшись про себя, Катерина поискала глазами страдалицу, но той не было: Сенчина в это время с ледяным компрессом на лице стонала в лазарете. Впрочем, Катерина тут же о ней забыла и, придав на всякий случай своему лицу выражение крайней подавленности, стала напряженно размышлять: не наябедничает ли все-таки, оправившись от страха, Сенчина.
