Когда дверь за Катериной закрылась, Анна села на деревянную скамью и заплакала навзрыд.
Через десять минут она, бледная, но с уже сухими глазами, сжимая в ладони мокрый комок платка, вышла за калитку Мартыновского приюта и подошла к стоящей у края тротуара пролетке. Ожидающий ее тайный советник Петр Ахичевский, черноволосый молодой человек с насмешливыми карими глазами и идеально ровным пробором, привстал, подавая ей руку.
– Ну, что? А-а-аня… Что ж ты снова плачешь? Ведь куда хуже все могло получиться! Это ведь счастье, что удалось…
– Я знаю, Петя, знаю, – через силу улыбнулась она. – Я сейчас Кате то же самое все говорила.
– Молчит… Петя, она с самого того дня молчит! Не плачет, не рассказывает ничего… В остроге ее месяц продержали, так она и там молчала! К следователю вызывали – молчала, адвокат приходил – молчала, я на свидание приду – тоже сидит и молчит! Боже, суда над ней я бы, наверное, не вынесла…
– Ну, все, все… – Петр обнял ее за плечи, притянул к себе, дал извозчику знак трогать, и пролетка на резиновом ходу бесшумно покатилась по мокрой мостовой. – Теперь уже незачем плакать, все позади, теперь с ней все будет хорошо. Через несколько месяцев я подумаю, как вызволить ее отсюда.
– Спасибо, Петя, спасибо… – Анна снова всхлипнула в смятый платок. – Я так тебе благодарна… Без тебя что бы я смогла…
– Ну, вот, вздумала благодарить! – притворно рассердился Петр. – Я, может, и не для тебя, а для себя старался. Знаешь ведь, что твоих слез я решительно не могу выносить.
– Я так редко плачу, Петя…
– Возможно, как раз поэтому. Ну, Аня, скажи теперь, что ты хочешь? Поедем в кондитерскую есть пирожные? К твоей модистке? Вечером, разумеется, в театр? Ты так похудела за это время, что все старые платья с тебя падают. Ей-богу, я просто видеть не мог тебя так долго в таком унынии! Ты всегда была весела, так умела рассмешить, с тобою никогда не было скучно, а тут, помилуйте, полтора месяца рыданий! Такого и законные мужья не выдерживают!
– Поедем домой, Петя, – устало сказала Анна, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. – Я очень хочу спать. Обещаю, вечером мы непременно куда-нибудь выйдем, но сейчас… Хоть два часа.
– Что ж, как пожелаешь, – не скрывая разочарования, сказал Ахичевский и отвернулся. До самого дома они молчали.
…В большой «рабочей» комнате приюта стояло несколько длинных деревянных некрашеных столов.
