Коли по правде, по–братски чинят, то пусть распахнут они настежь ворота и впустят нас сперва в замок, а потом и атаманы наши столкуются с их старшиной, а не то — пусть ихня старшина выйдет за браму и вот здесь побеседует с нашей о раде.
— Верно! Правду говорит панна Марианна! Ее только и слушать! — раздались отовсюду дружные крики и слились в общий гул. — Слава Марианне! Долгий век ей!
Самойлович стоял, как приговоренный к смерти, бледный, с искаженными чертами лица и кусал себе до крови губы. Опять эта ведьма сломала искусно им придуманный план, опять она вдохнула недоверие и злобу в эти смирившиеся было сердца… О, как он ненавидел ее, как призывал все силы ада на ее голову!
В это время из-за синевшего леса эхо донесло до него слабый отзвук далекого выстрела. Самойлович вздрогнул, в глазах его сверкнул злорадный огонь, вокруг тонких губ зазмеилась дьявольская улыбка…
— А! — прошептал он. — Пробрался-таки! — И не будучи в состоянии сдержать клокотавшего в груди бешенства, при виде спокойно и гордо стоящей Марианны, махнул головой стрельцу, что стоял тут же, у единорога.
Стрелец приложил моментально дымящийся фитиль к затравке орудия, и вдруг, неожиданно для всех грянул потрясающий выстрел.
Снаряд направлен был на то место, где стояла Марианна; но она была слишком близко, и ядро, перелетев через ее голову, вырвало лишь из ближайшей лавы трех человек…
Как после первого удара из нависшей черным пологом тучи наступает зловещая тишина, а потом вдруг разрешается она адским грохотом и крушащим все ураганом, так после минутной тишины, оцепенившей мятежников, вдруг вспыхнул взрыв негодования, пронесся громовыми раскатами по рядам войск и зажег местью сердца.
— За смерть — смерть! Отомстим! — заревела толпа и ринулась неудержимым потоком к стенам крепости.
Грянули с высоты их арматы и гаковницы, укрылись пеленой белого дыма брустверы валов и верхи башен, засвистели, зашипели, загоготали ядра и пули, но смертоносный град только в дальних рядах находил свои жертвы, а для теснившихся под валами ватаг был безвреден: штурмующие отряды уже были вне огня и безнаказанно готовились к приступу — подносили лестницы, бревна, хворост; а задние шеренги открыли между тем по крепости беглый мушкетный огонь, вынесший сразу из орудийной прислуги нескольких гармашей.
Гулкий грохот армат, беглый треск рушниц и мушкетов, гул страшных ударов в ворота, лязг стали, бранные крики, стоны, проклятья — слились в какую-то адскую какофонию, потрясавшую чудовищными взрывами воздух.
