В ухе висит напряженное ожидание — как перед грозой или бурей. Ася тревожно смотрит по сторонам, чувствуя, что обстановка за бортом ее корабля становится пугающей и даже флегматично-снежной. Кажется, начало чего-то мощного и разрушительного.
Вот в вас, Василий Степанович, я вижу и чувствую внутреннюю силу и способность менять свою жизнь по собственной воле, чувствовать ее и жить каждым днем. Только не разбужена пока она в вас, эта особая сила и свобода души жить таким образом. Этому можно научиться, только себя надо найти. Вы пока не нашли, так мне кажется.
Наверное, Маркел Григорьевич был дан Ярославцеву кем-то свыше, не иначе, но именно его тихие рассуждения, на которые никогда не отвечал Василий, каким-то странным образом умиротворили его и усмирили в его душе клокочущую ярость, смягчили тяжелое переживание своего бессилия и невозможности повлиять на ситуацию.
Он лежал, слушал глубокие мысли старика, произносимые тихим, проникновенным голосом, размышлял над услышанным, и что-то незримо и исподволь менялось в нем.
Усилиями отца, его друзей и новой команды адвокатов достаточно быстро дело Ярославцева начало меняться, приобретая совсем другое направление, и спустя восемь месяцев и двадцать пять дней Василия выпустили из СИЗО.
Когда Ярославцев уходил с вещами из камеры, Маркел Григорьевич, напутствовал его очередной мудрой мыслью:
– У вас все сложится хорошо, Василий Степанович, обязательно.
– Спасибо, – искренне поблагодарил Василий и пожелал: – И вам здоровья, скорого разрешения вашего дела и выхода на свободу, Маркел Григорьевич.
– Благодарю, – слегка поклонился старик и напутствовал: – А вам желаю обрести себя настоящего. Истинного. И жить в радости каждый день.
На том и попрощались.
Василий шел по коридору под конвоем и улыбался иронично, даже головой крутанул, – ну, что за поразительная личность! Все какие-то глубокие мысли изрекает, все что-то пророчит, рассуждает о непростом и нравственные категории проповедует."
"Но при всем его внешнем смирении и при всем его желании косить под просветленную святость до христианского служения там ой как далеко. Ведь сидит-то старик по сто пятой статье и не по самому простому ее пункту – убийству, на минуточку, с отягчающими, а зэки камерные при этом к нему с особым, подчеркнутым почтением и уважухой.
Вот и пойми, что за человек. Но заставляет задуматься.
Как известно, историю пишут победители, но, выйдя из СИЗО, Василий себя победителем не чувствовал.
