Сборник мистических рассказов русских классиков, воплотивших дух европейской готики в национальный контекст. Произведения повествуют о призраках, безумии и сверхъестественных явлениях, отражая тревогу русского общества начала XIX века перед грядущими переменами. Атмосфера таинственности и...
– О, тетушка, будьте уверены…
– Прошу, батюшка, привезти таких, которые позволены.
– О, без сомнения!
– Чудное дело! Вот я дожила до 60 лет, а не могу понять, что утешного находят в книгах. В молодости я спросила однажды, какая лучшая в свете книга? Мне отвечали: «Россияда» сенатора Хераскова. Вот я и принялась ее читать; только такая, батюшка, скука взяла, что я и десяти страниц не прочла; тут я подумала: что ж, если лучшая в свете книга так скучна, что ж должны быть другие? И уж не знаю, я ли глупа или что другое, только с тех пор, кроме газет, ничего не читаю, да и там только о приезжающих.
На эту литературную критику тетушки я не нашелся ничего отвечать, кроме того, что книги бывают различные, и вкусы бывают различные. Тетушка возвратилась в гостиную, мы с Софьею медленно за ней следовали и на минуту остались почти одни.
– Не смейтесь над тетушкою, – сказала мне Софья, как бы угадывая мои мысли, – она права: понимать книги очень трудно; вот, например, мой опекун очень любил басню «Стрекоза и Муравей»; я никогда не могла понять, что в ней хорошего; опекун всегда приговаривал: ай да молодец муравей! А мне всегда бывало жалко бедной стрекозы и досадно на жестокого муравья. Я уже многим говорила, нельзя ли попросить сочинителя, чтобы он переменил эту басню, но над мной все смеялись.
– Не мудрено, милая кузина, потому что сочинитель этой басни умер еще до французской революции.
– Что это такое?
Я невольно улыбнулся такому милому невежеству и постарался в коротких словах дать моей собеседнице понятие о сем ужасном происшествии.
Софья была видимо встревожена, слезы показались у нее на глазах.
– Я этого и ожидала, – сказала она после некоторого молчания.
– Чего вы ожидали?
– То, что вы называете французскою революциею, непременно должно было произойти от басни «Стрекоза и Муравей».
Я расхохотался. Тетушка вмешалась в наш разговор:
– Что у вас там такое? Вишь, она как с тобою раскудахталась – а со мной так все молчит. Что ты ей там напеваешь?
– Мы рассуждаем с кузиной о французской революции.
– Помню, помню, батюшка; это когда кофей и сахар вздорожали…
– Почти так, тетушка…"
"– Тогда и пудру уж начали покидать; я жила тогда в Петербурге; приехали французы – смешно было смотреть на них, словно из бани вышли; теперь-то немножко попривыкли.