Например, я полностью уверена в том, что стоит Шевцову зайти в одну из женских казарм (где пока еще обитают неприкаянные души) и произнести своим командным голосом что-то вроде: «раздевайтесь, девки, и становитесь раком возле своих кроватей» – как вся сотня или полторы девиц примется сдирать с себя домашние балахоны, чтобы завлекательно отклячить свои толстые попки с пушистыми мохнатками и оглядываться с призывающим выражением на мордочках лиц, мол – «выбери меня, господин, выбери меня». Но он никогда не зайдет и не скажет ничего подобного, и не только потому, что ему западло иметь дело с плебейками. Его тезка Владимир Святой в аналогичной ситуации имел тысячи наложниц, а Шевцов при этом не имеет даже меня, которая спит с ним через стенку и никогда не запирает дверь. Я была бы даже рада, если бы однажды ночью он пришел ко мне, ведомый похотью; но он не придет, потому что считает, что похоть пачкает все, к чему прикасается, и вести за собою его может только любовь, которая чиста. как белый пух с ангельских крыльев, или что-то вроде того. Но что-то я заболталась, пусть даже мысленно и сама с собой, а ведь мой герой ждет. Делаю умильное выражение лица и изящно, как учили, усаживаюсь туда, куда он указал, причем скромно, краешком попочки на краешек сиденья.
– Прежде чем начать свои дозволенные речи, – с ехидной улыбкой сказала я, – должна заметить, что раньше я ни словом, ни полсловом не лгала своему защитнику, господину и повелителю. Имели места лишь маленькие недоговорки, которые на первых порах не имели никакого значения, а потом было уже поздно что-то пояснять, потому что поезд уже ушел. Ну какое значение имело то, что я не обычная великосветская бездельница, с юных лет учащаяся прожигать сначала папины, а потом и мужнины денежки. О нет, мой повелитель, все совсем не так, потому что ко всему прочему я еще и студентка стоматологического факультета одного очень интересного медицинского института. Отсюда у меня и знание латыни, отсюда и здоровый цинизм, потому что после близкого знакомства с покойниками в морге невозможно не стать циником. И стеснительность тоже куда-то пропадает, когда видишь, как они лежат перед тобой полностью голые, прикрытые одними лишь простынями, вытянувшись в струнку на своих столах. Я ведь и в самом деле ничего не стесняюсь. Хочешь, прямо сейчас и прямо здесь, я разденусь перед тобой догола, чтобы ты увидел, какая я на самом деле, и убедился в полном отсутствии у меня чувства стыда.