С рук крепких, настолько надежных и нужных в тот момент, что оторваться невозможно было. Со слов: «Ну все, малыш, все, уже все…», после которых сразу стало легко и спокойно.
Потом была больница, тяжкий медикаментозный сон и такое же мерзкое пробуждение.
Чувство отвращения в первую очередь к себе, умудрившейся так феерично влететь в проблемы, да еще и Сашку втащить.
Проблемы огромного масштаба, с которыми сама, вся такая независимая и деловая, просто не справилась.
Брат справился, это да. Но сначала с ними справился Макс.
Сашка думает до сих пор, что я в отключке валялась, пока они дрались с отморозками на поляне.
Но я все видела. И все помню до сих пор.
Макса помню, его движения смазанные, жесткие, хрип и мат, вой и хруст тошнотворный.
Тонкий насмешливый голос его сестры. Гогот главного отморозка…
А потом… Жар крепкого тела, твердость рук, горячее дыхание. И сердце, спокойно и размеренно бьющееся возле уха.
Первое, что я сделала, когда пришла в себя в больнице, спросила, где Макс.
Но про Макса никто ничего не знал, уйти мне не дали, брат по телефону нарычал…
Я помню, что расплакалась от обиды и отсутствия рядом такого надежного, такого нужного мне сейчас…
Потом меня опять укололи, и я уснула.
А когда проснулась, в палате сидел Витька.
И глаза у него были ну очень злые. Настолько, что я даже не решилась спрашивать про Макса. Узнала я о себе много новых слов, ужаснулась той заднице, куда умудрилась влететь…
И покорно согласилась с домашним арестом.
Это еще папа ничего не знал! Витька меня не вложил! Удивительно просто.
Про Макса я спросила все же. Поймала брата уже на пороге.
А он, развернувшись и смерив меня нечитаемым злым взглядом, процедил сквозь зубы:
— Он из города свалил. И правильно сделал. Про тебя не спрашивал, и ты из головы выкинь. Такие, как он, девок меняют каждый день и не по одному разу. А ты — не девка.
— Я сказал, он уже не в городе, — повысил голос Витька, вдалбливая мне в голову информацию, — взял сестру и свалил. Все.
А я откинулась на больничные подушки и уставилась в потолок.
Закрыла глаза, опять почему-то вспоминая, как он дрался в свете фар и отраженного снега, как держал крепко, словно я — самое дорогое, самое необходимое. То, что не отпустит, не отдаст.
— Я и не поняла сразу, — бубнит Сашка, все так же горя всеми щеками, ушами и даже, кажется, затылком.
Она — блондинка, потому кожа тонкая, прозрачная. Сразу ярко вспыхивает. Так же, как и у меня. Только я еще и грудью обычно полыхаю.
