Автор
Не пей — козленочком станешь! Анна покосилась в окно, и туман окутал ее взглядом как бы живой шелковистой завесой. Стоя на аварийке, таксисты вокруг выглядели забитыми и дружным целым против непогоды, словно отдельные пуговицы засохшей кошачьей шубки.
— Незадолго до ампутации нам перестают колоть блокирующий Дар препарат, расчёт по времени такой, чтоб Дар пробудился сразу, как только иммунного погрузят в наркоз, — как бы между делом продолжал вещать знахарь. — Если органы извлекать под действием препарата, особого толка не будет — споры живущего в нас грибка ослаблены, и при извлечении просто умрут.
Шпилька молчала и мотала сказанное на ус — многословие Гуддини выглядело простой болтовнёй опытного рейдера, просвещающего свежака, но на деле являлось тщательно выверенной и поданной в сжатые сроки информацией.
— Когда подойдём к операционной, попробуй мысленно дотронуться до Стоуна, — продолжал говорить знахарь. — А я чуть-чуть помогу…
— Никто никого трогать не будет, — вмешался один из конвоиров.
— А как я, по-вашему, выполню приказ майора? — тут же встал на дыбы Гуддини. — Совсем охренели? Будете мешать — так ему и доложу!
— Придержи язык, мутант, — вступился второй конвоир.
— А ты мне не грози, нелюдь, — не желал успокоиться Гуддини. — Я, мать твою, знахарь, а не Рэмбо со способностями клокстоппера. Единственный клок без дозы лежит сейчас под наркозом и ничего сделать не сможет.
— Кто такой клокстоппер? — быстро спросила Шпилька.
— Иммунный с даром останавливать время, — тут же забыв о конвое и перебранке, откликнулся Гуддини. — Ну, не совсем останавливать… Замедлять. То есть ускоряться относительно всех остальных.
— Ясно, — кивнула Шпилька и замолчала.
Получается, Гуддини каким-то образом собирается освободить клокстоппера, причём так, чтоб тот успел выйти из-под наркоза и прикончить конвоиров до того, как они прикончат Гуддини и её саму. И на этот сумасшедший план его натолкнуло нечто, увиденное в Шпильке.
Что, ж, придётся довериться — Шпилька, пробыв в плену внешников всего ничего, уже начинала мечтать о том, как взорвёт это место к такой-то матери.
Желание стало нестерпимым, когда они подошли к последней операционной. Там так же толпились внешники в белых скафандрах, но вот на столе вместо заражённого лежал обнажённый человек. Мужчина средних лет, худощавый и темноволосый. Почти полностью обнажённый — белой простынёй прикрыт только таз.
Надрезов на теле пока не было, но один из внешников уже взял скальпель со стоящего неподалёку столика и собирался начать.
В груди у Шпильки разгорелся гнев.
