Автор
Отчаянно посмотрела на мать: бесполезно. Она упряма как осел, что требует или просит чего-то, не отступится ни перед чем. Вера в нее. Что делать? Нужно донести до нее, но это невозможно. Галюша начинает все с намеков, жалоб и мелодичного скрипания – ничего не помогает.
По умершим родственникам Вера не скучала, ни по сто лет назад умершей бабке Зине, запомнившейся резкой и злой, говорящей гадости про маму. Ни по дражайшему почившему папаше – она давно от него отвыкла, пережила свою детскую травму и постаралась забыть все, что с папашей было связано. И хорошее, и плохое.
Всю родню хотелось забыть. И деда Корнея, сурового и грубоватого старика, и отцовскую сестрицу тетку Ольгу, внимательно и подозрительно разглядывающую племянницу – не нагуляла ли ее нелюбимая сноха, не принесла ли чужое? Смешно.
"В деревне так было принято: снохи всегда подозревались в изменах. Бред! Деревенским женщинам было не до измен, при их-то жизни! Понятно, что исключения случались, но на то они и исключения.
И верность свою маме доказывать было не нужно, и преданность, и порядочность. И бабку Зину, больную и беспомощную, забрала именно плохая сноха, а не хорошая и честная дочь.
«Ладно, съезжу, что делать, – решила Вера. – Иначе не жить. И фотографии сделаю. Мать хитрая, без доказательств не поверит. Еще бы найти могилы. Хоть невелико кладбище, не чета московским бескрайним, а наверняка разрослось». Кладбище она переживет, только родной районец увидеть придется, никак не объехать «траву у дома» и «родительский дом, начало начал».
Третий микрорайон почти не изменился, только стал еще удушливее и мрачнее, и без того унылые пятиэтажки стали еще серее и еще ободраннее, и окончательно заржавели скрипучие железные качели.
Вера поежилась – да и погодка способствовала – сплошные низкие тучи застилали небо, темно и сыро, промозгло и ветрено. Соответствующая такая кладбищенская погодка, бррр!
На родной Светлой Вера намеренно отвернулась: «И никаких фоток дома и двора ты, мамуль, не дождешься! Я тебя честно предупреждала».
А вот кладбищенские ворота обновили веселенькой голубенькой красочкой – ну загляденье, а не ворота! И голубка приварили, и крестики, и букетики, и веночки! Да уж, фантазия у художника-сварщика бурная.
У небесно-голубых ворот сидела одинокая и грустная, ни на что не надеющаяся бабулька, да и у той живых цветов не было. Какие живые цветы на кладбище ранней весной в Энске.
Цветы были пластиковые, из самых дешевых, но хоть так – а то навлечешь гнев Галины Ивановны.
