— В этом деле он мастак, — поддакнул Весник. — В смысле, тумана. Как напустит, так я и не знаю, что делать. И, главное, пишет, подлец, так, что бросить нельзя. Вот, Игорек, возьму его читать. Читаю. Ночь. Думаю, вот сейчас десяток страничек, и все! Так нет! До утра читаю, до шести часов, и потом еще до семи кошмары снятся! Вот как так можно писать?!
— Так из ревности или нет?
Родионов пожал плечами. На лице у него появилась странная, болезненная гримаса, будто его заставляли сказать то, что говорить ему совсем не хочется.
— Я не знаю, — признался он. — Ревность для меня состояние загадочное, понимаете? А писать имеет смысл только о том, в чем ты понимаешь. Я в ревности ничего не понимаю. Из ревности можно… взять и застрелить. А так как он… долго думал, планы строил, улики фабриковал… все-таки голова включается, и ревность уже ни при чем.
Казалось, Веселовский разочарован.
— А я был уверен, что из ревности? Ну, нет там ничего, кроме ревности этой! Наследство неубедительно очень!
Весник, который давно уже занимался своими делами, последнюю реплику уловил.
— Ты с моими авторами поосторожней, — велел он издалека, — особенно с гениями! Неубедительно, понимаешь ли! Все убедительно! Дим, ну где Маша застряла? Приглашать народ на совещание или рано еще?
— У Маркова она, ты же знаешь.
В нагрудном кармане у него завибрировал телефон, и он вытащил трубку.
Дьявол. Он обещал позвонить и не позвонил.
Лицом и плечами он сделал Веселовскому какой-то знак, который тот, видимо, хорошо понял, потому что кивнул и уткнулся в журнал, всем своим видом подтверждая, что ничего не слушает.
— Алло, Люда, привет.
— Занят, — признался Родионов. — Я в издательстве.
— Я тебе домой звонила, но там твоя… монахиня Калистрата подошла. Я не стала тебя просить, потому что все равно не позовет!
То, что она звонила ему домой, напомнило ему нечто неприятное, и он некоторое время пытался вспомнить, что именно, да так и не вспомнил.
— Дима, я соскучилась. Когда мы встретимся?
— Я не знаю. Я тебе потом сам позвоню.
— Вот ты все не знаешь и не знаешь! А если уведет меня кто-нибудь, что ты станешь делать?
— Ничего не стану делать, — пробормотал Родионов. — Я не Ромео.
Веселовский хмыкнул из-за своего журнала, но головы не поднял.
— Дим, я не расслышала!
— И хорошо, что не расслышала, — громко сказал Родионов. — Я просил, чтобы чай принесли.
Это показалось ей подозрительным и даже отчасти обидным.
— Ты что? — спросила она.
