Состояние у меня странноватое — вроде всё спокойно, но нет-нет да ёкнет где-то, и сразу тянет в окно смотреть, а там без изменений. И зуд деятельности не проходит. Боже, Арон даже короб с рукоделием приволок. Это такой как бы сундук, сплетённый из волокна агавы, мне его Азамат подарил пару недель назад, чтобы хранить всякие нитки-иголки. Ну вот, хоть будет, чем себя занять. А пока надо супа наварить и какого-нибудь рагу, чтобы много было, и потом об этом не пришлось думать, когда народ нахлынет.
На плите булькают три больших котла, а я сижу в углу и плету новый гобелен, когда на кухню спускается Арон.
— Ой, здравствуйте! — говорит он так радостно и удивлённо, как будто считал меня давно погибшей. Я по мере сил приветливо улыбаюсь.
— Здравствуй. Как спалось?
— Отлично, Лиза-хон! Спасибо! А Азамат уже уехал, да?
Киваю. За то время, что я прожила на Муданге, я привыкла к так называемой «чистой» речи, незатронутой влиянием всеобщего языка. Поэтому Аронова манера говорить уже не вызывает у меня в памяти анекдоты о малых народах родной страны. Ну, почти никогда.
— Ой, а что это на плите? — заинтригованно спрашивает он.
— Еда, — говорю. — Вот то, что в левом котле, думаю, уже можно есть.
Арон пару раз озадаченно моргает, потом отражает на лице понимание.
— А, да, Азамат ведь говорил, что вы иногда готовите! Это так странно…
— Я в курсе, — усмехаюсь. — Тарелки в шкафчике над раковиной, ложки вон стоят.
Арон послушно накладывает себе рагу с чомой и садится завтракать.
— Лиза-хон, — начинает он через пару ложек, — а правда, что вы ездили к матери?
— Ну да, даже два раза, а что?
— Как она там? Азамат сказал, она рыбачит?
— Ага, он даже с ней во второй приезд в море ходил. Она ничего, бодренькая. Была очень рада его видеть. А ты с ней не поддерживаешь контакт?
— Да нет, как-то… — он невнятно пожимает одним плечом. — Раньше с Азаматом вместе к ней ездил иногда, а потом… Тем более, она от отца ушла, а он так злился… Дескать, какое она право имеет, он ведь её взял из такой глуши, да из бедной семьи, должна по гроб жизни его слушаться. В общем, я как-то побаивался к ней ездить, вдруг он узнает.
— А тебе-то чего бояться? — приподнимаю бровь. — Ты-то женат. Даже если он от тебя отречётся, тебе ничего не грозит.
— Ну что вы, Лиза-хон, это же такое бесчестье!
Я закусываю язык и не спрашиваю, не кажется ли ему, что бояться навестить мать — это гораздо худшее бесчестье.
