Автор
После четырех лет во Франции Кэтрин возвращается в холодный отцовский дом. Встреча с загадочным Габриелом Рокуэллом пробуждает в ней новые чувства, обещая спасение от одиночества. Но его печальная тайна грозит разрушить их нежно зарождающееся счастье.
— Кто убрал? — получилось, будто она спрашивает об этом у меня.
— Тетя Сара, вы ведь знаете, правда?
— Да, я знаю, — весело ответила она.
— Ну тогда скажите… пожалуйста. Это так важно для меня!
— Но ты же тоже знаешь!
— Если бы это было так! Вы должны сказать мне, тетя Сара. Знайте, это очень поможет мне.
— Я не помню.
— Но вы столько всего помните! Вы должны вспомнить такую важную вещь.
Лицо ее просветлело.
— Я знаю, Кэтрин. Это был монах.
Она выглядела такой невинной. Я понимала, что она помогла бы мне, если б только могла. Я видела, что она живет как бы в двух измерениях — в реальной жизни и в выдуманном ею мире. Эти измерения пересекаются, так что она не понимает, где кончается одно и начинается другое. Люди, живущие в этом доме, недооценивали ее. Ей поверяли свои тайны, не понимая, что ее мышление можно сравнить с повадками вороны, падкой на все яркое и блестящее. Так и она самые яркие впечатления хранила в своей памяти.
Я опять посмотрела на картину. Теперь, когда у меня притупилось первое впечатление от того, что я увидела Габриела и Фрайди мертвыми, я заметила, что закончена только одна сторона. Остальная ее часть оставалась пустой.
Сара как будто прочитала мои мысли, что еще раз говорило о том, что ее наблюдения, если их можно так назвать, были очень проницательными.
— Это все из-за тебя, — сказала она."
"В эту минуту она была похожа на пророка, от которого будущее, таящееся для всех нас во мгле неизвестности, было отделено лишь полупрозрачной пеленой.
Я молчала: она подошла ко мне и взяла за руку выше локтя. Прикосновение ее горячих пальцев ощущалось даже сквозь ткань рукава.
— Я не могу закончить, — капризно проговорила она. — Я не знаю, куда поместить тебя… понимаешь? Она повернула картину к себе, чтобы я ее не видела, и прижала к груди. — Ты не знаешь. Я не знаю. Но монах-то знает… — Она вздохнула. — Да, нам придется подождать. Какая досада! Я не могу начинать другой, пока не закончу этот.
Она подошла к шкафу и убрала полотно. Потом повернулась ко мне и заглянула в лицо.
— Что-то ты плохо выглядишь, — заметила она. — Пойди-ка, сядь. Тогда с тобой будет все в порядке, правда? Бедная Клер! Она умерла, ты же знаешь. Габриел, можно сказать, убил ее.
Я старалась отделаться от впечатления, произведенного этой картиной, и рассеянно сказала:
— Но у нее было больное сердце. А я молода и здорова.
Она склонила голову набок и лукаво посмотрела на меня.
— Может быть, поэтому мы с тобой и друзья… — начала она.
