Автор
До того времени я считала, что могу жить по своим собственным правилам, пока не встретила Габриела и его бездомную собаку. Мы спасли их в один и тот же день, и наши жизни навсегда срослись вместе. Но затем у меня начались непредвиденные перемены, и я обнаружила, что не могу отделаться от этих двух созданий. Теперь они как две части моей судьбы — частью которой стала жизнь Габриела....
Я просто сказала, что хочу остаться дома. Остальное можно было домыслить.
— Ну и лиса! — засмеялся он.
А я была бесконечно счастлива, что у меня есть такой друг…
— Теперь скажите мне, — продолжал он, — что же вы обнаружили?
— Я до конца не уверена, но мне кажется, что есть вероятность существования прохода, связывающего Ревелз с монастырем.
— Откуда такая уверенность?
— Я сужу по тому, как монах появлялся в доме и в развалинах монастыря. У него должно было быть место, где он мог скрываться и прятать костюм.
— Дамарис, — сказал он.
Я кивнула.
— Она иногда и роль монаха может сыграть.
— Возможно.
— Я подозреваю, что начинается этот тайный ход на певческой галерее.
— Почему вы так думаете?
— Потому что это — единственное место, куда он мог спрятаться в ту первую ночь.
— Боже правый! — воскликнул он. — Это ведь действительно так!
— Я уверена, что где-то на галерее существует еще один выход из дома.
— Вполне возможно… но это невероятно — чтобы о нем не знал никто в доме!..
— Почему бы и нет? Круглоголовые жили там несколько лет и не нашли его.
— Тогда чего же мы ждем? — спросил Саймон.
Он поднялся, и мы вместе направились к певческой галерее.
Галерея всегда казалась мне жутковатым местом, потому что там было темно. Там не было окон, и свет проникал только из холла. Тяжелые шторы свисали по обеим сторонам балкона. Возможно, это было сделано для того, чтобы раньше, когда там помещались музыканты, их не было видно, а музыка была слышна.
И в этот день здесь было так же мрачно и жутко.
Галерея занимала небольшое пространство. Здесь, наверно, мог бы разместиться оркестр человек из десяти, хотя ему было бы тесновато. Задняя стена была завешана гобеленом. К нему явно никто не притрагивался уже много лет. Саймон прошел вдоль стены, простукивая ее. Но сквозь гобелен звук проникал глухо и ничего нельзя было разобрать.
В одном месте он обнаружил, что гобелен можно отогнуть, и, к моей большой радости, за ним мы обнаружили дверь.
— Он мог спрятаться здесь и переждать, пока уляжется вся суматоха, — сказал Саймон, закрывая дверь.
— Но он спустился с третьего этажа.
— Вы имеете в виду Люка?
— Да… я подумала о Люке, — ответила я и отпустила гобелен.
— Хм… — пробормотал Саймон.
Вдруг позади нас раздался какой-то шорох.
