В свете мерцающих ламп и улыбающихся лиц гостей, Натаэль Зика распутывала любовный треугольник между ненавистью и тихим стремлением к пониманию. Сюжет шел от злобы до любви, создавая непростые отношения, где каждый вынужден был признать, что счастье — это десерт после долгой, трудной еды....
— Ты умница! Подожди немного, напишу письмо для Стефании.
— Тогда поторопись, потому что с минуты на минуту за мной приедет водитель. А ты меня облапил, теперь любой оборотень догадается, с кем я недавно встречалась.
Да, об этом он не подумал. Вернее, подумал, поэтому и держался на некотором расстоянии, но согласие Симы помочь на мгновение отшибло ему разум.
— Сходи пока в туалет, умойся, руки сполосни, попроси у знакомой духи. В общем, сама знаешь, как перебить запах. А я как раз напишу письмо. Вот там буду, за гардеробом, у окна, — показал он девушке.
Сима упорхнула, а Артём извлёк бумагу с ручкой и пристроился сочинять послание для Стефании.
Вестибюль жил своей жизнью. Студенты приходили, уходили, толкались у гардероба, сдавая и получая куртки. И непрерывно разговаривали, наполняя помещение непрекращающимся гулом.
Волк поморщился, пытаясь сосредоточиться.
Писать на подоконнике оказалось не особенно удобно. Ему пришлось согнуться в три погибели, одним глазом наблюдая за происходящим вокруг, другим скользя за строчками на бумаге.
И при этом текст письма надлежало составить так, чтобы по нему нельзя было понять, кому оно адресовано. И от кого.
Мало ли, Серафима оплошает, и записка попадёт не в те руки, то есть, лапы? Из-за подобных мелочей и срываются тщательно подготовленные и всесторонне проверенные планы, а им ошибаться никак нельзя! Второго шанса не будет — Ардарский больше такой возможности не предоставит.
Волк сопел, кусал ручку, морщил лоб, но к моменту возвращения Симы письмо было готово.
Артём потянул воздух и чихнул — его указание о духах девушка выполнила в точности: от волчицы невыносимо тянуло парфюмерной отдушкой."
"— Перестаралась? — правильно истолковала его перекошенный вид Серафима. — Ну извини, какие нашла, такими и воспользовалась. Самой противно, но что поделать? Терпи. Ох, папа будет недоволен! Он запрещает мне пользоваться человеческой парфюмерией — у него аллергия на все эти кремы, мази. То есть, на их запах. Придётся первым делом бежать в ванную, а всю одежду сразу в стирку… Цени, чем я жертвую ради вас со Стешкой!
— Ради нас, угу! Будто бы тебе самой не выгодно поскорее сплавить сестру с глаз Ардарского, — фыркнул Скульский, стараясь держаться от волчицы с наветренной стороны.
Точнее, со стороны лёгкого сквозняка. Хоть сдувает часть искусственного аромата, которым волчица так щедро облилась!
— Ладно, у меня нет времени на пустые разговоры. Вот, держи, — мужчина протянул сложенный вдвое листок.
