Автор
Новые страницы приближаются, где каждый скрытый мотив и эмоциональный штрих становится ключом к сексуальной близости. Всё как всегда: неудержимая желание, но теперь оно противоречит моей личной структуре. Моя психология – это загадка, которую я пытаюсь раскрыть самому себе....
Мне удивительно, что считается наоборот.
— А как мы объясним второго ребенка? — гладит себя по ещё плоскому животу.
— Не думай об этом, пусть Назар об этом думает.
Мы стараемся максимально избегать персонала в нашем доме, чтобы информация не утекала в сеть. Доступ сюда имеет только пара самых надёжных людей.
Чтобы максимально оградить Мию от назойливого внимания родни, прессы и сумасшедших, я сделал так как сделал — официально расторг наши отношения. Пиар команда постоянно делает всякие нереалистичные вбросы на эту тему, чтобы обесценить любую информацию, которую кто-нибудь пытается слить о нас.
Она хотела свободу, я как могу ей даю это.
Она хотела место, которое ее любит, мне кажется у нас получилось его создать. Мне даже кажется, что это место любит и меня тоже.
Двигая пальцами по планшету, дорабатываю эскиз.
Дочь, разложив на ковре камни, строит из них ""Стоунхендж"".
Нагребает несколько и высыпает мне на бедра.
— Самахани…
— Она опять щебечет на птичьем… — закатываю глаза.
Эва рано начала говорить, но… увы, не на русском!
— Это суахили. Она просит, чтобы ты обратил на нее внимание.
— Что тебе нужно? — глядя дочери в глаза, поднимаю бровь.
— Кукумба…
— Говори на русском, ребенок. Что ты хочешь от меня?
— Суахили для произношения проще, — комментирует Мия. — Его словно придумывал ребенок. Там практически нет звука ""р"". Она хочет объятий.
— Он не проще, просто ты учишь ее суахили!
— Учи русскому… — фыркает провокационно Мия.
Придется!
— Ты хочешь на руки?
Эва кивает, протягивая мне руки.
Поднимаю, усаживая на колени.
— Сиди тихо, я работаю.
Пытаюсь вернуть планшет в зону видимости. Но Эва поднимает большой гладкий малахит и пристраивает к моей глазнице.
В маму.
— Это какой-то твой проект? — уточняю я, не сопротивляясь.
Если сопротивляться, она расстраивается и плачет.
Девочки, оказывается, ужасные манипуляторши и тиранши. Но… как же очаровательно они это проворачивают!
Эва довольно кивает.
— Ндиё…
Я уже даже знаю, что это значит.
— Говори — ""да"".
— Папа! — неожиданно выстреливает она.
— Нет-нет-нет… ""Хан"", — исправляю я ее.
— Папа… — упрямо.
— Хан.
— Папа.
— Хан! — давяще поправляю очередной раз.
— Папа! — моей интонацией и растопыривая пальцы, словно собирается напасть как кошка.
— Хан… — смягчаю тон.
— Папа… — улыбается, хлопая ресницами.
