Автор
В культурном центре столицы отдаляются первые громкие фразы. Сумасшедшая Москва встречает героев жестоким шармом и дьявольской привлекательностью. Здесь каждый шаг открывает новые тайны и перспективы, но опасности нависают на каждом углу.
Боже, как же всё задрало! Так и хочется выбить на часах стекло, сдвинуть маленькую стрелку на несколько цифр вперед и свалить наконец из этого жуткого места.
А ведь утро так классно начиналось. С легких поцелуев, постепенно перешедших в настойчивые и ненасытные, с совместного душа, завершившегося жарким слиянием и громкими стонами, с самого обычного завтрака, показавшегося пищей богов, потому что готовили мы его с Арским в четыре руки.
А потом эта чертова работа!
И Игнатов, заявившийся в мой кабинет с едкой ухмылкой на искривленных губах:
– Ну как, Веруня, хорошо ночью потрудилась? Уговорила Виктора подписать договор или удовлетворять разучилась?
Гад!
Какой же он гад!
Еле сдержалась, чтобы в его мерзкую рожу не швырнуть печатью, которой документы штамповала.
Хорошо, Мамаев прискакал, чтобы на меня очередной ворох задач спихнуть, а после и Ванюшу отвлек, которого какой-то субподрядчик потерял. Иначе… не знаю, что было бы иначе, но что-нибудь однозначно да было.
Всегда считала, что нервная система у меня нормальная, даже чуть-чуть резиновая. Терплю долго, взрываюсь не мгновенно. Но всему, как оказывается, бывает предел. Мой наступил, когда идиот-бывший меня чисто и конкретно в шлюхи записал и решил, что имеет право унижать и гнобить, как какую-то уличную девку.
Фиг он угадал!
Как и папаша его мерзкий, через секретаршу назначивший мне встречу на шестнадцать сорок, когда по пятницам мы работаем до шестнадцати пятидесяти.
Ага, сейчас. Прямо спешу и падаю, на ходу расстегивая пуговки на блузке.
Ждите дальше, Сергей Сергеевич, вам полезно.
Отталкиваюсь руками от подоконника, у которого даже не припомню сколько успела простоять, прежде чем набрала Горина, и разворачиваюсь. Неторопливым взглядом осматриваю свою маленькую личную территорию и прикусываю нижнюю губу.
Я буду по ней скучать, это правда. Но ничего. Переживу.
Не стоит моя должность и это место того, чтобы терпеть к себе пренебрежительное отношение.
Мы еще повоюем. За так я себя обижать не позволю. Стану сопротивляться и огрызаться. Не зря же столько лет училась, а не штаны за партой просиживала.
А то, что Витя правду узнает и не простит… значит, так суждено.
Морщусь."
"Себе-то признаться можно.
