Я воскресила в памяти воспоминание о моменте слияния, погрузилась в него, но… ощущение общности и любви не было таким всепоглощающим, не согревало так, как в момент настоящего слияния. В воспоминании разум притуплял, размывал эмоции, зато обострил остальное. Я отчётливее слышала, что звуки складывались в мелодию, влиявшую на восприятие. Воздействие наподобие голоса серебряных драконов, но другое, не с теми нотами управления, а незнакомыми, неповторимыми, но эффективными.
«Ты больше никогда не будешь одиноким», – фальшивая нота в воспоминании звучала слишком явно.
«Ты… мог», – это обращение нарушало единение. Те, с кем я объединилась, не могли сказать мне так.
Не будешь одинокой.
Ты могла.
Это были бы правильные ноты, они сделали бы полотно звучания цельным, абсолютно достоверным. Но их не было, и полотно рассыпалось.
Бездна…
Когда я думала о ней, всё внутри трепетало, я ощущала её цельность и правильность. Но при переживании воспоминания заново фальшивые ноты сбивали, нарушали цельность…
Как же так?
Бездна не могла меня обмануть."
"Я ощущала их любовь.
Я была частью совершенного мира.
Сейчас я не должна чувствовать одиночество, но я одинока и ничего не понимала.
Почему там были фальшивые ноты?
Что это было?
Воздействие?
Но почему не было следов на моих амулетах и ментальных щитах?
Или это было немагическое влияние?
Как голос Сиринов, в основе своей опиравшийся на ощущение звука…
Что всё это значило?
Почему получилось так?
Почему я должна была покинуть Бездну, если в ней так хорошо?
Почему я не могла воспользоваться слепком воспоминаний и окунуться в те ощущения?
Почему меня бесили фальшивые ноты?
Почему не давали покоя?
Почему перламутровый дракон физически не среагировал на меня?
Из-за печати Бездны?
Вопросы сыпались, обрывались, роились, повторялись, ни на одном я не могла сосредоточиться, ни одного ответа не знала. Я лишь пыталась вернуться в ощущение всеобщей любви, но не получалось из-за фальшивых нот.
Камень сферы-щита раскрылся лепестками, и надо мной нависла огромная морда чёрного дракона. Вокруг него искрился золотой огонь, золотом пылали глаза. Чешуйки на его щеке, носу и губе в нескольких местах лежали чуть-чуть неровно – это следы от моих когтей. Он не поправил чешуйки при срастании, и те царапины пропечатались навсегда.
– На минуту нельзя одного оставить! – скаля гигантские клыки, прорычал Элоранарр. В его злости звучало так удушающе много страха. Когтистая лапа потянулась ко мне, подхватила под спину. Элоранарр зарычал громче, почти обжигая дыханием, но спереди замкнул большой когтистый палец очень осторожно, не потревожив подвязанную руку. – Извиняется он. Ещё и руку сломал.