В апреле, когда солнце ярко светило и ветер шепелявил, молодой человек все равно решил отправиться к реке недалеко от старинного моста. Вода была слишком мелкой для бассейна, но ощущение свежего запаха речных вод заставляло надеяться на приключение. И хотя идея казалась невероятно глупой, его друзья уже предвкушали момент радости и приключений в этой необычной местности....
– Оступился, упал в сливную канаву, а там такая железная решетка… – Немец замолчал, чтобы не давать советским контрразведчикам повода позубоскалить. Но никто и не думал смеяться, смотрели с уважением. Даже Трауберг прервал свои коровьи звуки, угрюмо уставился на своего недавнего соратника. Крейцер перехватил его взгляд с сочувственной миной, дескать, так жаль, герр Трауберг…
– Ладно, мужики, еще минута, и начнем собираться, – прошептал Ракитин. – Надо ехать, улов сдавать. Федора – в госпиталь, Крейцера домой на побывку отпустим, Дениса еще заберем, чего он там лежит… Через весь город поедем.
– Трауберга лично хотите сдать, товарищ майор? – спросил Шашкевич.
– И не только сдать. – Майор оскалился, подмигнул замычавшему пленнику. – Мы эту кашу заварили, мы ее и есть будем…
Только через три часа разбитая трофейная машина добралась до штаба 8-й гвардейской армии. Пришлось поколесить по городу – в связи с освободившимися площадями штаб Чуйкова переместился к центру.
На постах глядели с недоверием: почему, мол, на немецкой машине? «По кочану, – объяснял Ракитин, тыча в глаза любопытным корочки. – Что нашли, на том и едем».
Советские войска в это утро были добрые, в чем-то даже беспечные. Надоело жить в нечеловеческом напряжении. Над пленником сжалились, вытащили кляп, после чего он залил всю машину рвотой, а потом тихо шипел и брызгал слюной.
У штаба на бульваре Кайзеритц стояли плотные заслоны. Дребезжа и теряя «ненужные» детали, «Опель Блиц» подъехал к штабу.
«Жест доброй воли, Людвиг, – объяснил майор расчувствовавшемуся немцу, – будет лучше для всех нас, если вы не сбежите. А я в свою очередь буду хлопотать, чтобы к вам не применяли репрессивных мер».
Шашкевич отказался ехать в госпиталь, все отнекивался: «Потом, потом», красовался с перевязанной рукой и ничего не делал.
«Отпуск при части называется», – ухмылялся Федор синими губами.
Тело Корзуна, укрытое плащ-палаткой, выгрузили, положили на носилки.
Прибежал возбужденный полковник Старыгин, серый от недосыпания. Горели воспаленные глаза. Красноармейцы вытащили из машины пленного генерала, у полковника хищно раздулись ноздри.
– Осторожнее, ребята, не растрясите, – а когда добычу, имеющую весьма жалкий вид, установили вертикально, не выдержал, рассмеялся: – Родной наш, долгожданный… Да, это точно он. Хотя видок у вас, господин Трауберг, скажем прямо – не фонтан на площади.
