Тревожно-зловещая атмосфера ложится на страницы этой книги, как мокрый пушистый мех на сильном холоде. Сцена знакома и захватывающая: человек чувствует себя ужасно потерянным в темном пространстве. Активность мысли при этом резко падает, заменяясь острыми ощущениями боли и неясности....
Приятная молодая служанка проводила в дом, и мне тут же стало стыдно за свой внешний вид. В поношенном сером платьи я выглядела неуместной в этом светлом, солнечно-освещённом большущем доме, пышащем благополучием и чистотой.
Предметы мебели, попадавшиеся на глаза, отличались простой честной добротностью. Не блистая завитками и замысловатыми узорами, они тем не менее наводили на мысль о функциональном удобстве, комфорте и надёжности.
Не было здесь ни изысканности, ни излишней утончённости. Намёком на фривольное легкомыслие отличались, разве что, лёгкие золотистые занавески в нежный мелкий цветочек более тёмного оттенка, с добавлением салатовой зелени и, кажется, мелькал местами небесно-голубой.
Мне здесь категорически нравилось.
Рассеянно подав мажордому (правильно назвала?) плащ, я, зачарованно разглядывая интерьер, пошла вслед за показывающей дорогу служанкой.
Хозяева ожидали меня в столовой. Серьёзный массивный мужчина, старавшийся казаться не таким уж грозным.
— Садись, дорогая. — мелодично пригласила хозяйка.
Марк коротким движением отпустил служанку, разливавшую по изящным кружкам чай, таким же жестом прервал журчание Клотильды, попытавшейся было разрядить накаляющуюся обстановку формальными светскими приветствиями, и уставился на меня ободряющим вопросительным взглядом.
— Вот это дело, — облегчённо выдохнула я и не стала больше испытывать его терпение, осторожно начав свой рассказ, бдительно наблюдая за реакцией слушателей. — Я бы хотела поговорить о баронстве…"
"Марк, такой же крепкий и надёжный, как и весь его дом мне уже заочно нравился. Вопреки (а скорее именно из-за) суровой внешности и сбивавших с ног уверенности и силы, бегущей строкой прямо написанных у него на лбу. Клотильда — хрупкая и изящная, как та самая чашка, которую я продолжала держать в руках, так и не отпив ни глотка, украшала, смягчала своего медведеподобного мужа, сглаживала углы.
Они были чудесной парой. Не проявляя внешней показной нежности, умудрялись производить на редкость гармоничное впечатление. Он до сих пор любил её. А она — его. Это было понятно просто как данность. Мне было невыносимо мучительно огорчать их столь печальными вестями.
Слушали меня практически молча.
