Влад что-то мямлит, но я не говоря ни слова, разворачиваюсь и, держа пиджак Артема на груди, иду к машине отца. Стучусь в окно и смотрю в его суровое, появившееся лицо.
Когда-то оно умело быть привлекательным, и даже вечное ворчание матери этого не меняло.
– Вход в казино Москвы ему заказан. Надеюсь, теперь ты сможешь приструнить этого утырка. Или ты не моя дочь?
Он, наконец смотрит мне в глаза, а в моих начинает щипать.
– Твоя? – еле слышно спрашиваю.
Отец Насти, полковник Ланкин
– Вот и докажи, что моя. – грубит он. – Не марай память брата нытьем и гони этого пидора в шею. Есть же нормальные мужики.
– Ты запрещал мне с ними встречаться.
– Чтобы они тебя у меня прямо на плахе разложили? Пришли бы руки попросили. Я же не зверь, – заканчивает разговор.
Потом дает отмашку водителю и тот заводит двигатель.
– Тронули тебя… эти?
– Нет. Царапина, – сглатываю слезы и вспоминаю о ранение на руке.
– Зеленкой не забудь помазать – говорит он и уезжает, не попрощавшись.
Сделал дело и на боковую.
Спустя минуту чувствую как глаза все-таки застилают слезы и закрываю их ладонями, чтобы никто не видел моей слабости.
Сзади чувствую прикосновение твердой груди и резко оборачиваюсь.
– Да, моя сильная, смелая Голубка. Это я.
Прижимаюсь к его надежной груди и даю волю слезам, желаю поскорее забыться в его объятиях, почувствовать его член во рту, его в себе и все забыть. Он обязательно даст мне забыть. Стоит только его рукам оказаться на моем теле, я почувствую себя дома. Счастливой.
– Отвези меня домой.
Подхватывает под коленки и поднимает на руки, несет в машину, и прямо так в нее садится. Пока едем, он негромко переговаривается с мужчинами спереди.
Высовываю любопытный нос, и сквозь сон вижу, что у первого волосы почти светлые, а у второго черные, как ночь.
Слышу только «Влип ты, брат» и меня накрывает покрывалом Морфей, погружая в свое царство. Забирая страх, боль, отчаяние.
Слышали старую английскую песенку про десять негритят? Я очень любил ее в детстве. А еще в детстве я не любил, когда трогали мое. А Настю – фамилию ублюдка опустим – я считаю своей.
И пусть даже на время. Но только я имею право касаться этого тела. И те, кто посмел посягнуть на мое, получат и наказание.
Я могу быть добрым, могу быть даже нежным, но когда дело касается войны или работы, во мне не остается ничего хорошего. Внутри рождается зло, животное, которое я как дрессировщик выпускаю на арену. Чтобы оно порычало и вцепилось кому надо в глотку.
